Великий Кузнец - 1 - Анри Олл

Аня вздрогнула и кивнула, не поднимая глаз.

— Отец… нанимал учителя, — тихо произнесла она первые связные слова за много дней.

Так началось её погружение в новое ремесло. Григорий, будучи сам неграмотным, настоял, чтобы дочь освоила письмо, счёт и основы арифметики. «В кузнечном деле без счёта никуда, — говорил он, как позже призналась Аня. — А ещё, если что случится, чтобы не обманули». Горькая насмешливость судьбы: его предусмотрительность стала теперь её спасательным кругом.

Василий, человек практичный, сразу оценил потенциал. Он стал давать ей простые задания: сверить списки товаров, переписать начисто черновик договора, подсчитать расходы на фураж для лошадей на обратный путь. Сначала робко, потом всё увереннее, Аня погружалась в этот мир цифр и строк. Это была работа, не требующая физических сил, но требующая сосредоточенности. И эта сосредоточенность стала для неё щитом от воспоминаний. Она не просто смотрела в окно, она думала, вычисляла, искала ошибки. На её лице, всё ещё бледном, но уже не таком пустом, иногда появлялось выражение лёгкого недоумения или удовлетворения, когда она находила несоответствие и решение. По вечерам она могла уже сама спуститься в зал, поужинать со всеми, и даже изредка, очень тихо, ответить на какой-нибудь вопрос о погоде или о делах.

Я наблюдал за этим, и камень на душе понемногу сдвигался. Она оживала: не той резвой, улыбающейся девочкой из-за прилавка «Алой Подковы», а более тихой, повзрослевшей, но вновь живой. Работа шла ей на пользу куда больше, чем мне.

И вот, в конце второй недели, когда караван был почти готов к отправке, а воздух уже пахло дорогой и пылью будущего пути, в «Золотой Якорь» вошли они.

Первым появился Игнат Рыжебородый. Его коренастая, широкая фигура в потёртой кольчуге, с топором за спиной, заполнила дверной проём. Он окинул зал насмешливым, дружелюбным взглядом своих светло-голубых глаз и тут же заметил меня, таскающего пустые бочки в сторону погреба.

— Ну-ну, поглядите-ка, кто у нас тут вырос за месяц! — провозгласил он своим высоким голосом. — Из подмастерья в грузчики подался? Здорово, Яр!

За ним, словно тени, вошли остальные: Лев Зоркий, по-прежнему такой же худой и собранный, с луком за плечом, Катерина Быстрая в своей неизменной потёртой кожаной куртке, и, наконец, сам Борис Каменев. Лидер команды вошёл последним, его жилистая фигура с прямой спиной и лицом в мелких шрамах внушала спокойную уверенность, а оценивающий карий взгляд нашёл меня, затем скользнул по залу, отмечая обстановку.

Мы встретились взглядами. В их глазах уже читалось знание: слухи, конечно, дошли и до них. Но в их профессии смерть и пожары — часть пейзажа. Они отдали дань уважения молчаливым кивком, без лишних слов соболезнований, которые только ранят.

— Яр, — глухо позвал Борис, подходя ближе. — Слышали, что случилось. Скверное дело.

— Да, — просто ответил я, откладывая бочку.

— Мы снова, как обычно, — продолжил Борис, опуская голос. — Будем сопровождать караван Василия в ваши края через Глыбоград. Маршрут тот же, опасности те же. Будет возможность — поговорить в пути.

В его словах «поговорить в пути» звучало нечто большее, чем просто вежливая фраза. Это был намёк на невысказанное, на понимание, что история не так проста, как кажется. Игнат хлопнул меня по плечу (отчего я чуть не качнулся), Лев кивнул, а Катя, встретившись со мной взглядом, коротко улыбнулась: улыбкой, в которой была и поддержка, и готовность к действию.

Их присутствие, их привычная деловая готовность к дороге, стали последним штрихом в картине нашего отъезда. Они были живым мостом между кошмаром, который оставался в Аргонисе, и неизвестностью пути домой. С ними, железными и бронзовыми профессионалами своего дела, стало чуть спокойнее. Путь в Зорень через знакомый уже Глыбоград теперь казался не бегством, а целенаправленным движением вперёд. Пусть и с грузом пепла в сердце и новыми тяжёлыми воспоминаниями в голове.

Глава 34

Осень

Сентябрь в Аргонисе был не тем хмурым и дождливым месяцем, каким я помнил его из прошлой жизни. Здесь, в этом благословенном осколке, он был первым месяцем последних урожаев.

Воздух, ещё хранивший остаточное тепло ушедшего августа, что шел за июлем, а тот за Солом (тем самым тринадцатым месяцем истинного пика лета, когда центральный кристалл пылал почти белым огнём с утра до вечера) теперь был пронизан новой прозрачной свежестью. Он пах не маревом раскалённых камней и пылью, а спелыми яблоками, дымком первых по утрам костров из сухой лозы и едва уловимой металлической ноткой приближающихся прохладных ночей. Листья на некоторых немногочисленных деревьях в пределах городских стен начинали не желтеть, а будто медленно выгорать, приобретая медные и бронзовые оттенки. Это была не увядающая осень, а благородное, неторопливое шествие к периоду дождей и мягких туманов, после которого, уже к концу декабря, пойдет первый снег и легкие морозы.

Я смотрел на это прощальным взглядом, стоя во дворе «Золотого Якоря». Аргонис был чудом агрономии и магии. Зима тут, по сути, длилась лишь январь — месяц, когда иногда выпадал пушистый, быстро тающий снег, а по утрам на лужах появлялся хрупкий, игольчатый лёд, исчезающий к полудню. Май, июнь, сол, июль, август — были чередой тёплых, «солнечных» месяцев. Остальное время: февраль, март, апрель, а затем и сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь — представляло собой длинную, плавную волну весны и осени, когда земля давала два, а то и три урожая. Потому и называли этот осколок королевской житницей.

На каждом осколке тринадцать месяцев по двадцать восемь дней (ровно по четыре недели), но понятия зимы, лета, весны и осени фактически отличаются от мира к миру.

Караван был готов. Пять повозок, уже знакомых мне чуть ли не до каждой трещины на дышле, стояли, гружёные тюками и ящиками. Лошади, сытые и отдохнувшие, беспокойно переминались с ноги на ногу, чувствуя скорый поход. Василий в своём дорожном плаще с капюшоном обходил всё последний раз, что-то проверяя в гроссбухе. Его лицо было сосредоточено и спокойно.

Я вновь был не пассажиром, а частью механизма. Семён и Фёдор кивали мне, когда я помогал затягивать последние ремни на поклаже. Мои руки, привыкшие к грузу, действовали почти автоматически. На мне была прочная, хоть и поношенная, более теплая одежда, купленная на те несколько серебряников, что остались: грубая рубаха, тёплый жилет, штаны, заправленные в добротные, подбитые гвоздями сапоги от Игната-сапожника из Зорени. За спиной имелся небогатый рюкзак с немудрёными пожитками.

Аня стояла рядом с одной