Клинер на полную ставку - Гобоз

в клочья мясников наёмников и тараканов — просто солнце, бьющее прямо в глаза сквозь лобовое стекло автомобиля, и запах кофе, купленный на заправке. Я ехал по МКАДу, разглядывая окрестности Москвы и пытаясь вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько умиротворённым. Видимо, полноценный отдых требует либо смертельной перегрузки организма, либо ночи с красивой девушкой. Как подсказывает опыт — оба варианта работают лучше любого сна по расписанию.

Повестка от майора Хлебнова, которую зачитал мне в госпитале капитан Харитонов, крутилась у меня в голове весь вечер, но последнее время я как-то положил болт на это всё. Сегодня же, пережив революцию в маленьком тараканьем обществе я решил, что у меня ещё есть силы и на другие долги. Как раз я сворачивал в сторону штаба.

Сам Штаб располагался в неприметном сером здании на окраине города, обнесённом высоким забором и колючей проволокой, с покосившейся вывеской «Войсковая часть № 1921» и КПП, где скучал молодой солдат с автоматом наперевес.

— Здравия желаю! Штопоров, лейтенант запаса, к майору Хлебнову, — представился я, протягивая паспорт.

Солдат долго сверялся с каким-то списком, потом кивнул и махнул рукой в сторону КПП.

— Проходите. Второй корпус, третий этаж, кабинет 314.

Внутри штаба царила та самая казённая атмосфера, которую невозможно забыть, даже если очень захочешь. Выцветшие стены, пахнущие хлоркой коридоры, доски объявлений с приказами десятилетней давности и портреты генералов, смотрящих на тебя с укором, будто ты уже успел изменить Родине. Я шёл по коридору, и с каждым шагом внутри просыпалось странное чувство ностальгии — будто моё тело помнило это место лучше, чем разум.

Кабинет 314 нашёлся быстро. Постучав, я услышал знакомый строгий голос:

— Входите, не заперто.

Я открыл дверь. За столом, заваленным бумагами и парочкой пустых стаканов из-под чая, сидел мужчина лет пятидесяти с седой щетиной и глубокими морщинами, будто вырезанными самой войной. Форма сидела на нём безупречно, несмотря на возраст он явно поддерживал спортивное телосложение. Взгляд у него был цепкий, изучающий — взгляд человека, который слишком много повидал, но постоянно анализировавший всё что попадает в его поле зрения.

— Ну здравствуй, Штопоров, — сказал майор Хлебнов, вставая из-за стола и протягивая руку. — Вырос и даже постарел чутка. Возмужал. А раньше был доходягой, помнится, еле в форму влезал.

Я пожал его руку, стараясь не выдать своего замешательства — я его совсем не помнил таким, каким он предстал сейчас. Обрывки образов в голове мельтешили, но не складывались в цельную картину.

— Здравия желаю, товарищ майор, — выдавил я, по привычке выпремляясь.

— Брось, не в строю уже. Можешь по-простому, — Хлебнов махнул рукой, снова усаживаясь за стол и доставая откуда-то из ящика бутылку коньяка, явно не первой свежести открытия. — По случаю встречи. Ты как, пьёшь ещё?

— Редко, — признался я, наблюдая, как майор разливает янтарную жидкость по двум мутноватым стаканам.

— Редко — это хорошо. Значит, не спился окончательно после того, что мы там с тобой видели, — он усмехнулся, но в этой усмешке было что-то горькое, тяжёлое. — Помнишь то ущелье в Иране?

Я напрягся, пытаясь вытащить из памяти хоть что-то, но там была лишь мутная пелена — какие-то вспышки, звуки, ощущение жара.

— Смутно, — честно ответил я.

— А зря. Но не твоя вина. Всё блокаторы виноваты. Хороший был бой, кстати. Ты тогда вытащил из-под завала троих ребят, а сам чуть без ноги не остался. Помнишь Витьку Косого? Снайпера нашего?

— Не помню, — я покачал головой, и с каждым разом это признание давалось всё тяжелее.

Хлебнов внимательно посмотрел на меня, отпил из своего стакана и вздохнул.

— Понятно. Значит, действительно блоки ещё работают.

— О чём вы?

Майор откинулся на спинку кресла, скрипнувшую под его весом, и какое-то время молчал, разглядывая потолок, будто собираясь с мыслями.

— Штопоров, скажи мне вот что. Ты когда снял погоны и вернулся на гражданку — тебе кто-нибудь объяснял, почему твои способности вдруг стали такими слабенькими? Почему из бойца, способного в одиночку зачистить взвод нежити, ты превратился в обычного клерка со скромным запасом маны?

Я почувствовал, как холодок пробежал по спине. Об этом я как раз думал последнее время, особенно после инцидента со слизью в морге и происшествия с наёмниками «Вектор», где моя сила вдруг взорвалась многократным приростом.

— Мне сказали, что это нормально. Что боевой потенциал военного мага после демобилизации снижается из-за адаптации к мирной жизни, — процитировал я слова, которые вбивали в меня на протяжении многих лет.

— Херня это всё, — прямо заявил Хлебнов, стукнув кулаком по столу так, что стаканы подпрыгнули. — Прости за прямоту, но это самая настоящая ложь, которую вам всем скармливают перед выпиской. Видите ли законы такие сейчас.

— То есть? — я почувствовал, как внутри что-то напряглось, будто предчувствуя нехорошую правду.

— Штопоров, ты был одним из сильнейших боевых магов своего выпуска. Твой потенциал оценивали как… — майор замялся, подбирая слово, — экстраординарный. После войны, когда тебя комиссовали, на тебя поставили блокаторы. Специальные метки, которые сдерживают доступ к полному объёму твоих способностей. Это стандартная процедура для особо одарённых бойцов — слишком опасно выпускать в гражданское общество человека, способного одним движением руки сравнять с землёй танк.

Я молчал, переваривая услышанное. В голове бешено крутились мысли, обрывки воспоминаний, которые вдруг начали складываться в более чёткую картину — но всё ещё неполную, будто пазл с недостающими деталями.

— И в тот раз, судя по докладу, который мне прислали, — продолжил майор, — ты умудрился каким-то образом эти блокаторы частично снять. Случайно, я так понимаю?

— Я… не знаю, — честно признался я. — Я просто использовал ноги для полёта, потом дрался с этими утырками…

— Ага, — кивнул Хлебнов, будто это всё объясняло. — Экстремальный стресс и перегрузка организма могли спровоцировать самопроизвольный взлом одного из уровней защиты. Такое бывает, хоть и редко. Обычно блокаторы держатся крепко, но при определённых условиях — сильном эмоциональном потрясении, угрозе жизни, чрезвычайной концентрации маны — печать может дать трещину.

— А почему я вообще не помню, что на мне стоят какие-то блокаторы? — спросил я, чувствуя, как раздражение начинает подниматься откуда-то из глубины. — Это же должно было быть частью