Фантастика 2026-158 - Максим Арх

В наушниках повисла мертвая тишина. Слышно было только, как дышит старый профессор.

— Откуда… — голос Когана дрогнул. — Откуда у тебя такие данные, Валера? Если система скрывает это, как ты увидел дамп?

Раздался вздох Волкова.

— В ночь перед пуском. Когда вы спали. Я… я оставил себе «окно». Переписал кусок компилятора. Я хотел иметь ручной доступ к архитектуре, на случай, если их логика даст сбой.

— Что ты сделал⁈ — Коган почти сорвался на крик, но вовремя перешел на сдавленный шепот. — Ты модифицировал ядро без санкции Комитета⁈ Да это трибунал, Валера! Это измена Родине! Это расстрел!

— Тише вы!

— Я не буду тише! Я сейчас же иду к Ланцеву!

— И пойдете под суд как мой начальник! — отрезал Волков. — Сядьте, Борис Ефимович. Никто никуда не пойдет. Американский код живет своей жизнью. Если он накопит критическую массу в этом фантомном секторе — мы получим тепловой взрыв.

— Нет! — забормотал Коган, впадая в стадию отрицания, в его голосе звучал животный советский страх перед ответственностью. — Нет, это ошибка! Американский софт идеален, мы его месяц проверяли! Это твоя самодеятельность, Волков! Твое кустарное «окно» генерирует баги и левые пакеты данных! Ты просто хотел вознести себя выше американских гениев, а теперь твоя заплатка рушит нам телеметрию! Сотри это немедленно!

Я стянул наушники. В голове гудело. Троянский конь. Американцы не стали закладывать банальный таймер взрыва. Они создали алгоритм, который медленно, по доле процента, душит реактор, готовя его к резонансу, при этом показывая операторам идеальную картинку. А амбиции нарцисса Волкова случайно стали единственным радаром, который эту аномалию засек.

Первой мыслью было поднять по тревоге охрану, скрутить Волкова и вырубить ОГАС. Но рука, потянувшаяся к телефону, замерла на полпути. Сколько у нас времени до критического накопления? Волков не знает. А если мы вырубим систему, вызовет ли это автоматический сброс накопленной энергии в активную зону?

Я закрыл глаза. В памяти всплыла полутемная каморка в подвале ВЦ. Меловая пыль, висящая в воздухе. Загнанный, постаревший на десять лет Нудельман, яростно стирающий формулы с доски.

«Белый шум… Я не смог просчитать финал…»

Он врал. Он всё просчитал. Он увидел этот «фантомный сектор», эту накопленную энтропию. Но испугался того, что именно произойдет в конце.

Я открыл глаза и резко пододвинул к себе телефонный аппарат ВЧ-связи.

Перед самым отъездом из Москвы, терзаемый смутными подозрениями, я заказал криминалистическую экспертизу той самой меловой доски в каморке математика. Техники КГБ должны были сфотографировать полустертые следы в косом свете и ультрафиолете, чтобы восстановить удаленные выкладки. Отчет должен был быть готов еще до Нового года.

Я снял трубку аппарата ВЧ-связи.

— Центр. Коммутатор. Соедините с полковником Зуевым. Ланцев.

Ждать пришлось долго. Наконец в трубке раздался щелчок.

— Слушаю, — голос Зуева был глухим и каким-то бесцветным.

— Николай Иванович, здравия желаю. На связи Ланцев.

— Слушаю тебя, Виктор, — сухо повторил он. Никаких праздничных приветствий.

— Товарищ полковник, перед моим отъездом технический отдел работал в каморке Нудельмана. Восстанавливали стертые записи с доски. Отчет готов?

— Готов, — Зуев вздохнул. — Три недели как готов. Лежит у меня в сейфе. В синей папке. Только кому он нужен, Витя? Набор формул спятившего диссидента, который в розыске. Аналитики посмотрели — сказали, бред. Цифры ради цифр.

— Николай Иванович, это не бред. Мне нужно немедленно ознакомиться с этим отчетом. Я прошу разрешения на вылет в Москву. Ближайшим бортом.

Я ждал, что Зуев начнет ругаться, требовать оснований, ссылаться на праздники или прикажет отправить отчет шифротелеграммой.

Но полковник ответил сразу.

— Вылетай.

— Добро. Оформляю командировочный…

— Ланцев, стой, — голос Зуева вдруг потерял привычные командирские нотки, став почти человеческим, и от этого мне стало по-настоящему не по себе. — Прилетай сегодня же. Дело не только в отчете.

— Что-то случилось?

— Есть разговор. Личный. Не для телефона. Жду в кабинете. Конец связи.

В трубке пошли короткие гудки. Я положил её на рычаг. Холодок, который я списывал на сквозняк из форточки, оказался оперативной интуицией. В Москве что-то произошло. Что-то настолько серьезное, что железобетонный полковник Зуев звучит как человек, стоящий на краю пропасти. И это «что-то» ждет меня там вместе с формулами сумасшедшего математика.

В три прыжка преодолев лестничный пролет, я ворвался в кабинет Серова. Подполковник сидел за столом, просматривая сводки переговоров, и от моего вида мгновенно подобрался.

— Юрий Петрович. Тревога.

— Что случилось?

— Волков.

Я оперся руками о стол, тяжело дыша.

— Срочно берите своих людей. Идите в серверную ОГАС. Волкова отстранить от терминала, изолировать в одиночке. Связи лишить. Начать жесткий допрос.

Серов нахмурился, его лицо окаменело.

— Основания, Витя? Он вывел блок на номинал…

— Он модифицировал ядро ОГАС перед пуском. Вшил изменения. И сейчас через это несанкционированное окно он наблюдает, как американская система искусственно занижает КПД турбин и копит тепловую энергию в слепом контуре. ОГАС лжет операторам станции. Она готовит взрыв.

Серов побледнел. Вся его чекистская выдержка дала трещину.

— Реактор глушить⁈ — рявкнул он, вскакивая.

— Нет! — я перехватил его взгляд. — Мы не знаем, как поведет себя американская закладка при попытке ручного сброса стержней защиты. Вдруг алгоритм воспримет это как триггер и выдаст резонанс? Держите статус-кво. Пусть Коган сидит за терминалом и ничего не трогает. Я вылетаю в Москву. У Зуева ответ.

Через два часа «Волга» с воющим спецсигналом вылетела на взлетную полосу военного аэродрома Кольцово. Ревели турбины Ан-24. Полет до столицы слился в один тягучий, серый кошмар. В иллюминаторе плыли свинцовые облака, а в голове билась одна и та же мысль: как мы могли быть такими слепыми? Как мы поверили в идеальную картинку?

Москва встретила колючим январским снегом и черными «Волгами» у трапа. Дорога до площади Дзержинского заняла минимум времени — водитель гнал по разделительной полосе, распугивая редкие в праздничные дни машины.

Когда я переступил порог кабинета полковника Зуева, воздух там был наэлектризован так, что волоски на руках встали дыбом.

Железобетонный полковник, человек, который никогда не повышал голоса, сейчас был похож на загнанного в угол зверя. Воротник его рубашки был расстегнут, галстук сбит набок. Пепельница переполнена окурками.

На зеленом сукне стола лежали две папки. Одна синяя — пухлая, техническая. И