Приключения принца Иоганна Мекленбургского - Иван Валерьевич Оченков

к свету истины будет – я, что ли? Книги печатать, храмы строить, а при них школы да библиотеки? С греками лукавыми, давно с потрохами султану продавшимися, кто будет бороться? Ведь ты же был в Европе! Пусть всего лишь в Польше, но ведь и там всякий убогий клирик или шляхтич голозадый иезуитскую коллегию закончили и цитатами из Писания и Аристотеля так сыплют, что любого праведника своей ересью смутить могут… и кто против них? Попы неграмотные, что пару молитв и треб заучили, и те нетвердо, а уж про то, чтоб объяснить, и разговору нет! Или, может быть, бояре, своим благочестием кичащиеся, в церквах с пудовыми свечками все службы выстаивающие, а на деле трижды в день все смертные грехи совершающие! Ведь вы же, мать вашу, пятерым царям крест целовали и всех пятерых потом предали! И не смотри на меня так – ты тоже!

– И я грешен, – не стал оправдываться Филарет. – И за все свои грехи на Страшном суде отвечу. А только все одно: крести жену и детей!

– Да куда же я денусь, – с досадой отозвался я и, вскочив на ноги, протянул Романову руку. – Поднимайся, владыка, а то снег холодный.

– Крестишь?

– Да!

– Когда?

– Станешь патриархом, приходи! Тебе всего лишь Собор убедить надо, а мне – жену-герцогиню. Еще неизвестно, кому труднее.

– После нынешнего, – усмехнулся в бороду тот, – должна согласиться.

– А ты всех этих людей на Соборную площадь отведи, там тоже противиться не станут.

Через три дня Федора Никитича Романова, в иночестве – Филарета, избрали патриархом всея Руси, а еще через два он крестил в греческую веру будущую царицу Екатерину Михайловну, а вместе с ней принца Карла Густава и принцессу Евгению. Отчество моей жене досталось от крестного отца – Миши Романова. Наследник стал царевичем Дмитрием, а вот царевна так и осталась при своем имени. Не знаю даже, отчего я так уперся, но мне удалось доказать, что Святая Евгения Римская была прославлена задолго до Великой схизмы, и потому нет никаких препятствий для того, чтобы православная царевна носила такое имя. Чувствую, что теперь оно станет в нашей семье родовым. Заодно крестили и маленькую Марту, ставшую Марфой. Катарина настояла, чтобы она воспитывалась вместе с нашими детьми, а я не нашелся, что ей возразить.

И все вроде бы закончилось благополучно, если бы не Алена…

Холодный, пронизывающий до самых костей ветер горстями кидает в лицо снежную пыль, заставляя щуриться и отворачиваться в сторону. Зимний день короток, и в сгустившихся сумерках уже ничего не видно в трех шагах. Вроде бы со мной были сопровождающие, но когда и куда они пропали – я не заметил. Куда идти, непонятно, но оставаться на месте – форменное самоубийство, и я, спешившись, тащу за собой в поводу смертельно уставшего коня.

Все началось вчера утром, когда мне на глаза попалась зареванная физиономия Машки. В смысле Марии Пушкаревой. Она в последнее время стала самой настоящей придворной у моей жены. Ушлая девчонка ухитрилась подружиться со всеми моими детьми, а приятель наследника Петер, похоже, вообще в нее влюбился. Так что она теперь считается официальной нянькой у царевны Евгении и Марфы Лямкиной. Должность эта невелика и потому не вызвала зависти ни у знатных русских боярынь, ни у немецких или шведских дам, привезенных Катариной из Мекленбурга. При этом природного оптимизма ей не занимать, так что плачущей я ее не видел довольно давно.

– Что случилось? – удивился я этому потопу.

– Ничего, – насупилась девочка и отвернулась.

– Не понял! Ну-ка быстренько повернулась ко мне и рассказала, что за беда и кто тебя обидел? Я этого мерзавца или мерзавку быстро на кол пристрою!

– Ничего я тебе не скажу!

– Это еще почему?

– Потому что ты злой! Потому что тебе на всех плевать! Особенно на тех, кто тебя любит!

– Это еще что за новости?

– Никакие это не новости! Ты всегда такой был!

– Машка, ты вот не смотри, что я государь милостивый, незлобивый и богобоязненный – сейчас как сниму пояс и как всыплю кому-то по первое число! Говори сейчас же, какого нечистого с тобой приключилось?!

– Не со мной…

– А с кем?

– Сам, поди, знаешь!

– С Аленой, что ли?

– Ага!

С последними словами поток соленой воды, производимой названной дочерью стрелецкого головы, усилился, грозя затопить все окрестности. Дворец требовалось срочно спасать, поскольку новый мы когда еще построим, а жить где-то надо… Так что я вытащил из-за пазухи платок, вытер Машкины слезы и велел ей рассказывать все по порядку. Однако это оказалось не таким простым делом, так что мне опять пришлось выпытывать у нее слово за словом.

– И что опять с Вельяминовой произошло?

– Беда!

– И какая же?

– Она ушла!

– И куда же? – чертыхнулся я про себя, сохраняя на лице ангельское выражение.

– В монастырь!

– Куда?!

– Туда!

– Да с какой же это радости?

– А что ты хотел, чурбан бесчувственный? Она тебя любит, а ты – как пень! Одна у нее радость была, с дочкой твоей возиться, а ты и эту отнял. У-у! Царь Ирод!

– Ты что, серьезно?

– Нет! – Моментально взбесившаяся Машка тут же превратилась в маленькую гарпию. – Скоморошу я! Я же дурочка, чтобы такими вещами шутить! Да как у тебя язык повернулся спросить такое?

– Тихо! – прервал я поток возмущения. – Теперь отвечай коротко и по делу: в какой монастырь она отправилась и почему мне Никита ничего не сказал?

– Да ему-то откуда знать?! – фыркнула девчонка. – Такой же чурбан, как и ты. Только этот хоть любить может, вон как по Долгоруковой сохнет, не то что…

– Отставить – возводить хулу на государя! К тому же ты так и не сказала, в какую обитель она пошла.

– К матери, наверное, в Новодевичий, – пожала плечами Пушкарева и тут же прикусила язык, но было поздно.

– К какой матери? – не поняв, переспросил я, но, увидев смутившееся личико Машки, едва не похолодел от догадки. – Откуда знаешь?..

– Знаю, и все, – насупилась девчонка, сообразившая, что проговорилась.

– Матушка Ольга сказала?

– Нет, что ты! Она за все время, может, только пару слов мне и сказала. Только смотрит иногда так жалостливо… а иной раз вроде и не видит вовсе!

– Кто тогда, Авдотья?

– Нет, маменька бы побоялась. Тебя, или Бога, или обоих…

– Да что же я из тебя каждое слово тяну, будто клещами? Говори сей же час, тигра рогатая!

– Сам ты тигра! Алена и рассказала. То есть я их случайно подслушала, как они с матушкой Ольгой говорили.

– А она-то откуда узнала?

– Догадалась! Она умная, не то что…

– Выпорю! – посулил я расходившейся девице и, решительно развернувшись, вышел вон.

– Приключилось чего, царь-батюшка? – согнулся в поклоне стряпчий, стоявший у сеней.

– Коня! – коротко приказал я вместо ответа.

– Как же это…

– Коня, я сказал! – вызверился