Лабиринт - Ирек Гильмутдинов

Аэридан, примостившийся на камне, зашевелил ушами:

— И что же ты принёс в жертву? Надеюсь, не наше знакомство?

— То, о чём жалею всю жизнь. Убийство, которого можно было избежать, — не поддержал я шутливого тона.

— Странное избавление, — заметил Санчес, — если ты до сих пор помнишь от чего хотел избавиться.

Я провёл рукой по лицу, чувствуя, как пепел воспоминаний въелся в кожу:

— Видимо, в этом есть какой-то подвох. Но разгадка придёт после того, как все совершат свой выбор. Мне так думается. Ну не бывает всё гладко. Наверняка что-то да будет не так.

Воздух вокруг сгустился, наполняясь тревожным ожиданием. Каждому предстояло отдать монолиту часть своих воспоминаний — вопрос только в том, что заберёт он взамен...

Гоблин медленно обходил наш небольшой отряд, его необычно ясные глаза изучали пепельные узоры на ладонях (копытах) каждого. Казалось, он видел сквозь плоть, прямо в душу. Подойдя к исполинскому обелиску, он начал касаться его поверхности в разных местах — и каждый раз камень отвечал вспышкой, проявляя новый фрагмент мозаики.

— Дело сделано, — произнёс он задумчивым тоном, в котором звучали отголоски чего-то древнего и нечеловеческого. — Теперь каждый должен подойти к своему знаку и прикоснуться к нему.

Вопросов не последовало. Мы все уже поняли — в нашем товарище говорил не прежний Пуф, а что-то... Или кто-то... Гораздо более древнее. Возможно, сам обелиск обрёл голос через его уста. Да, скорее всего, так и есть.

И стоило нам всем коснуться, как в наших сознаниях раздался голос, подобный раскату грома среди ясного неба:

— «Вы принесли в жертву то, от чего хотели избавиться. Но в этом мире за всё приходится платить. Вашей монетой станет либо частица души, либо самое дорогое воспоминание. Искренность спасёт вас. Обман обратит в пепел».

Я заметил, как содрогнулся Бренор, его могучая рука непроизвольно сжала рукоять секиры. Даже его легендарное бессмертие казалось здесь бесполезным. И что-то мне подсказывают, что так и есть.

А в моей душе уже поднималось то самое воспоминание — драгоценное, болезненное, такое хрупкое. Слёзы предательски застилали глаза. Как я мог отдать это? Как вообще можно было сделать такой выбор?

Москва. Восьмое июня две тысячи шестого года.

Шесть лет. Мой день рождения. Целых шесть лет жизни — целая вечность для ребёнка, только начинающего познавать мир. Я проснулся от божественного аромата, плывущего из кухни — сладкого, маслянистого, праздничного. Босые ноги сами понесли меня по прохладному линолеуму, и я застыл в дверном проёме, наблюдая, как отец, широкоплечий и улыбчивый, ловко переворачивает на сковороде золотистые ломтики батона. Сахарная пудра, как первый снег, оседала на ещё хрустящие гренки.

Мамин халат висел на вешалке одиноким призраком ночной смены — она должна была вернуться с минуты на минуту. А пока мир состоял только из нас двоих, и телевизора с потрескивающим динамиком, где шли «В зоне особого внимания», и головокружительного аромата детского счастья.

Я бредил ВДВ — этими небожителями в голубых беретах, и отец, смеясь, называл меня «наш будущий десантник». Гренки таяли во рту, а первый в жизни глоток кофе — крепкого, с густой пеной, о котором мы с отцом поклялись молчать — обжёг горло горьковатым восторгом. (Следующую чашку я украдкой пригублю лишь через пять лет, стащив у задумавшегося учителя физики, но это уже другая история.)

После завтрака мы отправились на рыбалку — наш мужской поход. Клёв был отменным, но весь улов мы тут же отпускали обратно в воду, прекрасно зная, что мать в ужасе взмахнёт руками при виде даже самой мелкой плотвы. Потом был тир, где отец с первого выстрела сбивал все мишени, а я получил заветный пистолет с пистонами — настоящий, взрослый!

Но не подарки сделали этот день бесценным.

На обратном пути, когда солнце уже клонилось к закату, я попросил отца купить мне мяч. Обычный резиновый мяч, чтобы гонять во дворе. Он улыбнулся, потрепал меня по стриженым волосам и сказал: «Купим в следующий раз, сынок».

Этого «следующего раза» не случилось.

Я открыл глаза, и слёзы, горячие и солёные, покатились по щекам. Оглядевшись, увидел, что не одинок в своём горе — Санчес отвернулся, сжимая кулаки, Вейла беззвучно всхлипывала, даже непробиваемый Бренор смахнул с ресниц какую-то соринку. А моего фамильяра гладил Большой Пуф, при этом жалобно скуля, прижимаясь своим лбом ко лбу Аэридана.

Обелиск требовал самую дорогую цену — не просто болезненное воспоминание, а то, что составляет саму душу. Последний день настоящего детства. Последний рассвет, когда мир ещё казался простым и безопасным.

«Прощай, папа», — прошептал я, отпуская дрожащую руку от холодной поверхности монолита. В тот же миг я забыл свой самый лучший день рождения и то, когда убил человека из-за золота.

***

Когда последняя ладонь оторвалась от поверхности обелиска, мир взорвался ослепительной вспышкой. Казалось, само пространство сжалось в точку, а затем развернулось обратно с чудовищной силой, втягивая нас в пульсирующую воронку. Я ощутил, как реальность распадается на молекулы, а сознание ускользает в темноту.

Первое, что предстало перед моими глазами, когда сознание вернулось, было небо. Но не привычное голубое полотно родного мира, а странное, мерцающее фиолетовое безбрежье, по которому плыли перламутровые облака. От неожиданности я попытался резко подняться, но жестокий удар головой о металлические прутья вернул меня в горизонтальное положение с болезненной ясностью.

Стиснув зубы от боли, я осторожно ощупал набухающую шишку на лбу и огляделся. Мои спутники лежали без сознания в тесной железной клетке, включая нашего крылатого друга — его перья беспомощно раскинулись по грязному полу. Мы находились в чём-то среднем между собачьей конурой и тюремной камерой, установленной на тряской телеге, которая с скрипом двигалась по неровной дороге.

Первым порывом было вызвать молнию, спалить замок и вырваться на свободу. Но магия, обычно послушная и гибкая в моих руках, не откликнулась. Я ощущал источник энергии внутри себя, но он был словно запечатан невидимой пеленой. Холодный пот страха выступил на спине, но годы тренировок взяли верх — я заставил себя дышать ровно и мыслить трезво.

Пристально осмотрев товарищей, я заметил металлические ошейники на их шеях. Мои пальцы тут же нашли аналогичный обруч на собственной шее — холодный, отполированный до блеска тысячами прикосновений, с едва заметными руническими насечками.

На облучке телеги сидели... существа. Их лишь с натяжкой можно было назвать гуманоидами. Длинные, до плеч, обвислые уши, сиреневая кожа с