Лабиринт - Ирек Гильмутдинов

— Разумеется. И, предугадывая твой следующий вопрос, скажу: да, я двухстихийник. Тот самый, о ком слагают легенды. Надеюсь, ты осознаёшь, почему я прошу хранить это в тайне? Клятвы, данные тобой, и без того крепки как сталь. Но всё же я бы попросил не болтать.

— Осознаю и принимаю. Какие стихии покорны тебе?

— Молния и тьма. Ну а бытовая магия… даётся мне без усилий.

— Ошибаешься, называя её "бытовой". Невежда, придумавший это название, недостоин был носить мантию мага. Такая магия использует нейтральную энергию — ту же, что и при создании артефактов.

— Привычка, — усмехнулся я. — Я знаю её природу. Не одну книгу поглотил на эту тему.

— Теперь-то мне всё ясно, — он весело хмыкнул. — А то ломал голову: кто тебе заполняет артефакты, откуда в твоей одежде вечная безупречность, как успеваешь готовить сотни яств, оставляя кухню в безукоризненном порядке…

— Чистоту я люблю, — проговорил я, ощущая, как магия струится между пальцами, смывая малейшие следы скверны.

— «Великий Наковаль»! — внезапно раздался взволнованный голос. Бренор, словно разъярённый медведь, копошился в останках требухи, разбрасывая кровавые ошмётки. — Куда ты подевалась?!

— Что потерял? — спросил я, уже догадываясь.

— Секиру! — выпалил он сквозь зубы, но уже через мгновение его тон сменился на ликующий. — А, вот же ты! Отшвырнув очередной кусок плоти, он извлёк своё оружие и стремительно приблизился ко мне.

— Друг, очисти её… Умоляю. Меня можешь оставить как есть, если силы на исходе, но её… — Его голос дрогнул, словно речь шла о живом существе. — Не вынесу, видя её в таком виде.

Лёгкий взмах руки — «Mundatio Instantanea» — и в следующий миг горец и его секира засияли, будто только что выкованные.

— Источник расширился так, что самому не верится, — усмехнулся я. — Могу хоть сотню раз сотворить подобное.

— Откуда?! — воскликнул Санчес, но тут же сообразил. — А-а-а, червь…

— Не только. Королева кротиксов добавила к этому щедрую «вишенку». Теперь отсюда могу телепортироваться километра на три, а то и дальше.

— Читал я о подобных тебе, — задумчиво проговорил он. — Так что проверь — возможно, это не предел. Ходили слухи об одном маге, способном за день совершить десяток прыжков по пятьсот километров.

— Именно поэтому, — тихо отозвался я, — если хочу дожить до подобного могущества, лучше помалкивать о своих возможностях.

Мы осторожно продвигались к обелиску, обходя разбросанные в беспорядке тела. С каждым шагом я ощущал, как под ногами дрожит земля, а в воздухе вибрирует странная энергия, исходящая от древнего монолита. В сравнении с тем обелиском, что мы нашли в недрах Железных гор, этот казался исполинским — мрачный, величественный, подавляющий своим безмолвным величием.

Его поверхность, матовая и гладкая, словно выточенная из самой ночи, не несла на себе ни рун, ни кристаллов, ни каких-либо других отметин. Совершенно пустая со всех четырёх сторон, она отражала свет странным, неестественным образом, будто поглощая его и не желая отпускать.

— Большой брат, — прикрывая копытом раздувающиеся ноздри, глухо пробурчал Аэридан. — Может, ускоримся? Воздух здесь... Я уже чувствую, как начинаю им пропитываться. Может поторопиться? Давай активируй, и погнали.

— Да мне-то откуда знать, как это сделать? — ответил я, продолжая обходить монумент, уже в третий раз совершая полный круг, когда неожиданно Грохотун сделал шаг вперёд, преграждая мне путь. Оказалось, таинственная горошина, дарованная ему стекляшками, открыла в нём не только недюжинную силу и знание древних наречий, но и способность видеть то, что скрыто от обычных глаз.

— Ну что, Пуф? — спросил я, наблюдая, как он проводит ладонью по гладкой поверхности. — Давай, спасай нас.

Сначала его движения были неуверенными, но постепенно пальцы начали выводить в воздухе чёткие траектории, а голос, вначале тихий и прерывистый, набирал силу с каждым словом:

— «Да будет принесено в жертву воспоминание, запечатлённое на пергаменте сердца. Когда пламя искренней потери окрасится в синеву, из пепла явится утраченный фрагмент».

Я задумчиво провёл рукой по подбородку.

— Очень интересно, но ничего не понятно.

Тогда гоблин повернулся ко мне и, закатив глаза, пояснил:

— Нужно сжечь собственное воспоминание. Буквально — записать его на бумагу и поднести его к обелиску.

Если жертва искренна, огонь станет синим, и фрагмент появится в пепле. Так понятно?

— Так понятно, — улыбнувшись, я кивнул и потреплю его по голове. — Спасибо за пояснение.

— Что ж, давайте запишем, — в голосе моём звучала решимость, хотя сердце сжималось от предстоящей потери. Какое воспоминание я готов был принести в жертву? И не станет ли эта утрата слишком дорогой платой?

Я опустился на колени у подножия исполинского обелиска, его матовая поверхность, холодная как сама вечность, будто впитывала окружающий свет. Дрожащей рукой достал из походного пенала пергамент и перо, застыв в мучительном раздумье. И тут меня осенило. Можно же отдать то, что я очень хочу забыть. Так-с, и кого из своих демонов я готов отпустить?

Перо само поползло по бумаге, выводя строки о том дне в Прибрежном — о бледном лице Томикуса, о его расширившихся глазах, о том, как магия воды вдруг стала беспомощной перед моей молнией. Пять лет? Нет, целая жизнь прошла с тех пор, но рана в душе не затянулась. Всё-таки я мог избежать того убийства, и оно нет-нет да всплывало в памяти. Забыть его будет невероятной удачей.

Поднявшись, я с силой прижал листок к ненасытной поверхности монолита. Мгновение — и бумага вспыхнула синим пламенем, лизавшим мои пальцы, но не причинявшим боли. Когда огонь угас, на ладони остался пепел, странным образом сложившийся в зловещий узор — стилизованное изображение кинжала, но необычного, а из молний, вонзающегося в горло.

Большой Пуф вдруг резко подошёл к монументу и ткнул пальцем в точку на обелиске. Камень ответил вспышкой, явив фрагмент, зеркально повторяющий пепельный рисунок на моей руке.

— Значит, каждый должен пройти через это? — спросил я, но в ответ услышал не знакомый скрипучий голос, а какой-то древний, полный нечеловеческих обертонов. Непроизвольно отпрянув, я вгляделся в лицо товарища:

— Ты... Грохотун, с тобой в порядке? — забеспокоился я. Уж больно странно он выглядел.

Гоблин моргнул, и странный блеск в его глазах исчез:

— Да, всё нормально, — ответил он уже своим голосом.