Выжить в битве за Ржев. Том 2 - Августин Ангелов

В 1941 году сорокачетырехлетний Белов встретил начало войны в звании генерал-майора, командуя кавалерийским корпусом в районе Тирасполя. В битве под Москвой его кавалеристы достаточно успешно противостояли танковой армаде Гудериана. И они вовсе не скакали с шашками против танков, а умело использовали артиллерийские засады, достаточно быстро перемещая свои легкие орудия с помощью лошадей, а также грамотно отсекали от вражеских танков пехоту и громили немецкие тылы. За что и было пожаловано корпусу почетное наименование «Первый гвардейский». А самого Белова повысили в январе 1942-го до генерал-лейтенанта, отправив в рейд к Вязьме на помощь 33-й армии. Но, с наскока выбить немцев из Вязьмы не удалось. Противник грамотно оборонялся, а у атакующих не хватало противотанковых средств и не имелось тяжелого вооружения. Потому вместе с 33-й армией кавалеристы оказались в окружении.

Васильев снова спросил:

— А про генерала-лейтенанта Ефремова, командарма 33-й слышал? Знаешь, что немцы его войска окружили?

Это было сказано с досадой, с горькой мужской усталостью. Васильев вдруг перестал разговаривать тоном требовательного начальника, отбирающего чужие трофеи. Он говорил, как воин, который повидал многое на войне и нес этот груз в своем сердце.

— Слышал, — кивнул Ловец. — Они окружены под Вязьмой. Жуков приказал Ефремову стоять насмерть и ждать прорыва фронта.

— Ждать, — Васильев усмехнулся невесело. — У них патронов на три дня осталось. Снарядов — вообще нет. Провизии в обрез, лошадей есть начали. А Жуков все ждет, что Болдин пробьется с востока. А Болдин не пробьется, капитан. В том месте у немцев плотная оборона. И мы плохо 33-й помогаем, потому что сами — как зайцы по лесам скачем. Белов старается, как может, рвет коммуникации немцев под Вязьмой, да что толку? Ефремову от этого пока не легче.

Он замолчал, достал новую папиросу, размял ее огрубевшими пальцами.

— Я вот что думаю, капитан. Ты тут склад немецкий взял — это дело доброе. Немцам больно, нам приятно. Но Ефремову от твоих трофеев — ни тепло, ни холодно. К нему эти припасы не протащить. А ведь он там, в котле, каждую ночь радио слушает, где его уверяют: «Помощь идет, помощь идет». А настоящей помощи все нет! Выбросили этих вот десантников в лес, так и заблудилась из них половина, а у остальных ни пушек нет, ни снарядов. Против танков их не применишь. Вот и остается только по тылам на лыжах. Я понимаю…

Попаданец молчал. Внутри у него все сжалось. Он знал эту историю. Знал, как страшно и бессмысленно погибнет генерал Ефремов, отказавшийся от эвакуации самолетом ради своих бойцов, не желая их оставлять до последнего. Знал, что немцы похоронят его с почестями в знак уважения к мужеству. Знал, что Жуков, несмотря на все свои амбициозные планы, так и не сможет пробить коридор к 33-й армии вовремя, и немцы добьют ее. Для того, чтобы предотвратить такое развитие событий, Ловец сам и вызвался на эту операцию, убедив Угрюмова ему помогать. Ведь он надеялся помочь изменить сложившееся положение, чтобы спасти не только десантников, но и генерала Ефремова с его армией. Но знание о будущем — это еще не сила в такой обстановке. Это лишь потенциальная возможность что-то изменить. Но, получится ли у него?

— У меня приказ еще и наладить координацию действий со всеми нашими силами, оказавшимися под Вязьмой, — сказал Ловец медленно, словно пробуя слова на вкус. — А не только с десантниками. С вами тоже. И с 33-й армией, разумеется. И с партизанами. А моя задача — не только диверсии в тылу немцев, но и организация коридора, приемлемого для выхода армии Ефремова из окружения.

— Приказ, — Васильев снова сплюнул на снег. — У всех приказ. А Ефремов и его бойцы там подыхают. И твой приказ, капитан, ни черта не стоит, если мы тут каждый в свою дуду дудим, а немцы нас по одному щелкают. Какая, к черту, координация, какой коридор? О чем ты, если даже разведданные о том, где у противника слабые места, толком не поступают. Вот, как сейчас, нарвались случайно на этот склад, важный для немцев. А у меня нигде на картах такого не обозначено.

Он посмотрел на Ловца в упор, и в этом взгляде вдруг проступило что-то новое — не требовательность, не желание подмять под себя, а отчаянная, почти звериная надежда. Кавалерист пустил дым изо рта, потом продолжил.

— Я людей своих берегу, — сказал Васильев тихо. — Пятьдесят семь конников у меня осталось от эскадрона. А было сто двадцать. И каждый день — бой, каждый день — потери. И за что? Чтобы штабные картографы чертили красивые стрелочки: «Корпус Белова активными действиями сковывает до двух дивизий противника»? Да плевать я хотел на эти их стрелочки, капитан. Я хочу, чтобы Ефремов спасся от разгрома вместе со своей армией. Я хочу, чтобы мы, мать его, наконец ударили вместе, а не порознь.

Он замолчал, отвернулся. В темноте Ловец не видел его лица, но почувствовал: этот человек сейчас сделал шаг навстречу. Не как начальник к подчиненному, а как равный к равному. И он продолжал молчать, давая майору высказаться.

— У тебя люди есть, — продолжил Васильев, не оборачиваясь. — На лыжах ходят, немцев режут — залюбуешься. У меня — конница. Маневр, скорость. А у Ефремова — пехота, окопавшаяся в лесах, и сам он упорный генерал, который не хочет сдаваться. Если мы соединимся…

Он не договорил, когда Ловец все-таки не сдержался.

— Да! Именно! Надо нанести удар с тыла не в сторону Юхнова, где немецкие генералы этого ждут, а по Васильковскому узлу, — сказал он уверенно.

— Откуда знаешь про такое? — спросил майор коротко.

Ловец ответил:

— Немцы держат там оборону, но они уже на грани. Наши вклинились, прорвав их первую линию обороны, заняв высоту 87,4. Я сам ходил оттуда в тыл к немцам на том участке до заброски сюда. И я видел, что людей у них не хватает. Даже за пулеметами вместо полноценных расчетов часто всего по одному солдату. Если ударить им в спину, когда наши будут напирать с фронта в «Долине смерти», где течет речка Малая Воря, то прорыв там возможен! И, у нашего Особого отдела есть уже договоренность на этот счет…

Он чуть не проболтался про то, что Угрюмов согласовал подготовку прорыва с Говоровым, но вовремя осекся, не желая «палить контору» раньше времени. Васильев