Инженер Петра Великого 15 - Виктор Гросов

— Дотянем, — уверенно кивнул механик. — Машины поют. Я слушал. С вечера движок чуть постукивает, но это ерунда, клапан. Довезет.

Грязный, уставший, с красными от недосыпа глазами, он казался самым надежным человеком на земле.

За стеклом иллюминатора клубились облака, скрывая океан. Мы висели в пустоте, в сером «ничто», оторванные от мира. Три десятка маленьких скорлупок, бросивших вызов времени.

Ощущение было, словно я капитан субмарины, крадущейся во вражеских водах. Тишина, напряжение, ожидание. Одно неверное решение — и нас нет. Никто даже не узнает координат падения.

Но мы, упрямо сжимая зубы, вгрызались винтами в воздух. Впереди, за горизонтом, нас ждала цель. И мы обязаны до нее дойти.

— Держать курс, — бросил я Игнату. — И молись, чтобы этот хронометр не врал.

— Молюсь, барин.

Этот рейд был самым тяжелым моим испытанием с психической точки зрения. Песок под веками стал привычным ощущением, от которого не избавляло даже яростное трение. Девятые сутки в воздухе. Девять дней, слившихся в бесконечную серую ленту, намотанную на винты наших моторов.

Я угрюмо вспоминал из этого марафона только отдельные, самые яркие кадры.

Например, шторм. Ветер, сорвавшийся с цепи и швыряющий «Катрины» как пустые бочки. Скрип ферм стоял в ушах предсмертным стоном дерева. Каркас «дышал», изгибаясь под запредельной нагрузкой, на которую его никто не рассчитывал. Шли вслепую, в молоке облаков, ориентируясь лишь на тонущие в мути вспышки сигнальных фонарей.

Следом пришло обледенение — тихий убийца воздухоплавания. Конденсат оседал на оболочке, мгновенно схватываясь ледяной коркой, и с каждой минутой «Катрина» набирала вес, проседая к воде. Рев на форсаже не спасал — подъемная сила таяла на глазах.

— Наверх! Сбивать! — мой крик в рупор едва перекрывал шум ветра.

Люди пошли без лишних слов. Механики, десантники, обвязавшись страховочными концами, с деревянными киянками в руках карабкались по остекленевшим мосткам и скользким фермам. Стук, стук, стук… Звук ударов по натянутой ткани сливался в безумную перкуссию. Лед скалывался пластами, с грохотом улетая в черную бездну. Одно неверное движение, слишком сильный удар по пропитанному лаком полотну — и оболочка лопнет. Но парни работали ювелирно. Мы выжили.

А потом — авария на седьмом борту над каким-то городом.

Оборвало шатун, заклинило двигатель, винт встал колом. Катрину начало разворачивать, сносить ветром. Инструкция требовала посадки на воду или возврата, но возвращаться было некуда, а вода в море гарантировала смерть за десять минут.

И они чинили. Прямо в воздухе. В подзорную трубу я наблюдал, как механик висит за бортом гондолы над бушующим морем. Работал голыми руками — в рукавицах гайку не наживишь. Грел окоченевшие пальцы дыханием, ронял ключ в бездну, доставал другой… Спустя полтора часа, отстав от строя на десять миль, они догнали эскадру. Двигатель чихал, но тянул.

Мы шли над Европой.

Ночью, в прорехах облачности, проступала земля. Редкие, тусклые светлячки хуторов сменялись яркими пятнами городов. Мы скользили над ними тенями, на недоступной высоте.

Глядя на эти огни, я представлял тех, кто сейчас внизу. Бюргеры, торговцы, гарнизонные служаки. Спят под пуховыми перинами, переваривая вечернее пиво и ругая налоги, уверенные, что война — это где-то далеко. Там, где под барабанную дробь маршируют полки в ярких мундирах. Им невдомек, что война уже здесь. Висит прямо над их черепичными крышами.

Скорое пробуждение выбросит их в новый мир без безопасного тыла, где смерть падает с неба, даже если фронт за тысячу верст.

Странная смесь всемогущества и вины. Инженер, мечтавший строить мосты, стал разносчиком чумы нового времени. Впрочем, рефлексию я давил на корню. Жалость — роскошь, которую мы не могли себе позволить.

Сдавали не только люди. Сдавало железо.

Накопительный эффект. Усталость материала. Термин из моего века здесь обрел физическую наглядность. Проходя по гондоле и касаясь переборок, я ощущал, как изменилась вибрация. Вместо ровного, мощного гула — дребезжащие, болезненные нотки. Где-то ослабла заклепка, где-то трос выбрал весь запас натяжения талрепов, а где-то в металле мотора родилась микротрещина, растущая с каждым тактом.

Мы шли на честном слове. Фактически — на трупах машин, двигающихся силой инерции.

Водород — одна из самых текучих дряней во вселенной. Он находил выход везде: сквозь пропитанную олифой ткань, сквозь проклеенные вручную швы. За неделю полета мы выдохнули в атмосферу процентов десять объема. «Катрина» становилась тяжелой и неповоротливой.

Потерю газа компенсировали сбросом балласта. Мешки с песком, которые мы тащили через пол-Европы, давно улетели вниз. Следом пошла запасная вода. Теперь за борт летело всё: пустые бочки из-под топлива, тара от провизии, часть инструментов.

Кончится балласт — мы не удержим высоту. Падение будет медленным и неотвратимым.

— Сколько осталось? — спросил я у механика, гипнотизирующего приборы.

Он потер переносицу грязной рукой. Вид у него был страшный: серое лицо, черные круги под глазами, ссадины в масле.

— На сутки, Петр Алексеевич. Максимум на полтора. Потом придется резать гондолу. Выкидывать обшивку, полы.

— Дойдем?

— Должны. Если ветер не встречный…

Он помолчал, вслушиваясь в аритмию двигателя.

— Тросы управления рулями вытянулись, как жилы. Люфт дикий. Приходится штурвал на два оборота выкручивать, чтобы перо хоть дернулось.

— Подтянуть можно?

— Некуда. Талрепы выбраны до упора. Рванет — останемся без рулей, будем висеть, как ярмарочный монгольфьер.

Я кивнул. Такова цена за прыжок через столетия. Я дал технологии, к которым этот век был не готов, заставил построить машины, работающие на пределе сопромата. Мы создали чудо. «Катрины» не рассчитывались на континентальные перелеты. Ресурсный предел достигнут, из конструкции выжаты все соки.

Гонка со временем, с физикой, с энтропией.

Линейка легла на карту поперек маршрута. Оставалось немного. Последний рывок. Если дойдем — это будет триумф инженерной мысли и воли. Упадем — станем просто кучей мусора на чьем-то поле.

Лоб коснулся холодного стекла иллюминатора, и вибрация передалась прямо в кость черепа.

— Держаться, милая, — прошептал я, обращаясь к машине, как к женщине. — Еще немного. Дотерпи. Не развались.

Мы висели в пустоте, зажатые между небом и землей в хрупких коконах из дерева и тряпок. Единственное, что держало нас в воздухе — газ, стремящийся уйти, и воля, заставляющая лететь дальше.

И все же три Катрины мы потеряли. Либо они сбились с курса, либо просто разбились. У всех были инструкции на любой исход.

Рассвет над морем способен обратить в веру даже убежденного атеиста. Пробиваясь сквозь прорехи в тучах, солнце превращало воду в расплавленную медь. Облака, служившие нам и щитом, и проклятием, расползались рваными клочьями,