Кому много дано. Книга 4 - Яна Каляева

Вот только… я знаю историю этого парня и понимаю, зачем он идет.

— Нет, Борис, ты остаешься. Я не буду рисковать группой ради того, чтобы ты лез на рожон, пытаясь инициироваться. Ничего личного, но… не ты здесь главный герой.

Юсупов протестует, но я уже не слушаю. Я что, обрел сейчас врага в лице наследника великого рода? Ой, напугали ежа голой жопой. Ребята, которые сейчас идут со мной — они важнее, потому что они — моя команда.

На улице непривычно тихо и спокойно. Дует легкий ветерок, светит солнышко. Здесь все еще аномальная зона, браслеты не работают — но если бы не следы крови возле забора, было бы ощущение, что это обычный славный летний денек. Глядишь, Хтонь понемногу рассасывается, и наш рейд в карцер обойдется без приключений… Чуть не говорю это вслух, чтобы ободрить ребят, но успеваю мысленно ударить себя по губам. Не то чтоб я успел стать заправским сталкером, но понял о Хтони достаточно, чтобы знать: не хвались, идя на рать — это про нее, родимую. Не любит матушка тех, кто уверен, будто понял про нее все жалким своим умишком.

И тут Карлос брякает:

— Инцидент-то, похоже, к концу идет. Авось и к карцеру спокойно пройдем… Эй, вы чего-ять?

В нашего излишне рационального Серегу прилетает сразу три тычка с разных сторон, но поздно — слова уже вырвались.

— Завались, идиота кусок! — шипит потомственный сталкер Тихон. — Накликаешь…

Солнышко заходит за тучку. Однако до подвала, ведущего к карцерам, мы добираемся без приключений. Ключ с лязгом проворачивается в замке — в колонии практикуется старорежимный подход, механика всегда дублирует электронику.

Внутри подвала клубится тьма. Гланька легко улыбается, вскидывает руку и создает огненный светильник — он развеивает мрак. Огненная эльфийка — неопытный, но сильный маг, кажется, резерв у нее больше, чем у Немцова и Коли вместе взятых. Похоже, мы тут пройдем без проблем.

Коридор, ведущий к карцеру, встречает нас бетонной крошкой и спертым воздухом. Усмехаюсь — впервые я явился сюда по собственному решению. Я иду первым, держа автомат наизготовку. Аглая и Карлос двигаются по бокам, Тихон — в центре, Степка с Моськой прикрывают тыл, Гундрук замыкает. Все бы ничего, только в ушах шумит… наверное, от переутомления.

Мы спокойно проходим с полсотни метров. А потом свет умирает. Я чувствую рядом резкие жесты Глани и колебания эфира — но свет не возвращается. Пытаюсь сам создать эфирный шарик — тьма проглатывает его безо всякого усилия. Оглядываюсь, но проема сзади нет — а я ведь точно помню, что оставил дверь распахнутой!

Шум становится невыносимым… и не только в ушах. Шаги отдаются эхом, слишком громким, многократным, будто мы идем не по коридору, а по огромному пустому залу. Потом добавляется мое дыхание — тяжелое, рваное, оно накладывается на дыхание остальных, создавая дикую какофонию. Аглая что-то говорит, и ее обычно мелодичный голос немилосердно режет уши.

— Заткнитесь! — рявкаю я, и от грохота эха становится почти физический больно.

Гундрук останавливается. Я чувствую это по вибрации — его шаги больше не отдаются в полу. Он поворачивает голову, и я слышу хруст шейных позвонков — как треск сухой ветки.

— Не нравится мне это, — рычит орк. Его голос раскатывается по коридору, множится, возвращается с разных сторон.

Степка пытается включить свой самодельный компас. Я слышу щелчок тумблера, потом противное жужжание, которое нарастает, превращаясь в вой. Гоблин ругается себе под нос — я разбираю только отдельные слова, они накладываются друг на друга, теряют смысл.

Тихон хватает меня за плечо, тянет вниз, заставляет присесть.

— Запахи, — его шепот разлетается по коридору. — Здесь, короче, запахи работают. Я чую тварей. Они поднимаются.

Я пытаюсь всмотреться в темноту, но она непроницаема. Никаких теней, никаких контуров — только чернота и невыносимо громкие, выворачивающие сознание звуки.

— Моська! — шепчу. — Вызови элементаля!

— Не могу-ять, — голос снага доносится откуда-то слева. — Он не слушается в этой…

Его перебивает вой. Низкий, тягучий, он поднимается из-под пола, заставляет вибрировать бетон под ногами.

Из тьмы начинает лезть тварь. Я не вижу ее, только слышу — скрежет когтей по камню, влажное чавканье, с которым она протискивается в щель между плитами.

Карлос реагирует первым — слышу, как он выдыхает, как воздух вокруг нас холодеет и ледяной шип с треском уходит в темноту. Тварь пронзительно взвизгивает. Аглая бьет огнем — я чувствую жар, вижу короткую вспышку, которая выхватывает из темноты серое скользкое тело, раскрытую пасть, горящие глаза. Вспышка гаснет, и мрак становится еще плотнее. Нарастает иррациональное ощущение, что куда бы мы ни пошли — только еще глубже увязнем в этой… среде.

— Тихон, — спрашиваю, — ты чуешь, как отсюда выбраться, куда идти?

— Не куда, — голос у Тихона почти спокойный. — Когда. Эта тьма, она, короче, пульсирует. Щас вот развернулась. И твари снова прут. Кажется, снизу…. нет, со всех сторон.

Гундрук выхватывает меч — слышу, как металл рассекает воздух. Первый удар — глухой хруст. Второй — визг, перекрывающий все остальные звуки. Орк работает вслепую, ориентируясь только на шорохи и запахи.

Аглая создает огненный шар. Пламя разрывает тьму, на секунду превращая коридор в ослепительно-белый ад. Я вижу их — десятки серых тел, текущих по стенам и полу, вылезающих из трещин. Вижу, как Гундрук рубит их направо и налево, как Карлос ледяной стеной отсекает проход сзади. Вижу Степку, прижавшегося к стене, и Моську, который тщетно пытается вызвать элементаля.

А потом шар гаснет, и мы снова слепнем. Крики, скрежет, треск льда, рев пламени — все смешивается в единый гул, от которого раскалывается голова. Я стреляю наугад, ориентируясь только на звуки. Отдача бьет в плечо, гильзы со звоном падают на бетон.

Как сражаться, не видя врага?

Голос Тихона звучит непривычно ясно и четко:

— Карлос! Влево! В пол!

Ледяной шип уходит вниз. Тварь взвизгивает — и затихает.

— Егор! На пять, нет, семь часов!

Я стреляю, куда Тихон сказал. Визг раздается — и тут обрывается.

— Гундрук! Над головой! Сейчас прыгнет!

Орк взмахивает мечом. Я слышу, как лезвие рассекает воздух, потом — глухой удар, и что-то тяжелое шлепается на пол.

— Гланя! Прямо! Две!

Огненная плеть хлещет темноту. Вспышка выхватывает два серых силуэта, они вспыхивают, корчатся.

—