Пепел Павильона Сливы - Виталий Хонихоев

прекрасно. Женщин имею

до ста. Мой стих

из уст в уста переходит.

Нефритовый стержень.

Вот за такой стих меня тут точно четвертовать должны… или казнить через прочтение дурных стихов вслух на городской площади… кто у нас на очереди? Роберт Браунинг? Джон Китс? «В стране Ксанат благословенной, дворец построил Куба-хан, там Альт течет…»

Звучит гонг, и я поднимаю голову. Палочки благовоний закончились, поэтессы готовы к декларированию своих стихов. Я покосилась на сидящую рядом Соно-химэ. Она смотрела на мои листочки с выражением, которое лично я считывала, как пограничное между недоумением и лицом священника в маленькой церквушке деревенского прихода как раз перед тем, как вызвать экзорциста.

Тем временем, на площадке перед нами Госпожа Митико предложила выступающим прочесть свои стихи. Первой, как и полагается по правилу — представительница принимающей команды.

Тамако поднялась, держа лист обеими руками, и прочла — голосом ровным, чуть глуховатым, в той манере придворного чтения, когда каждая гласная чуть тянется, а согласные едва обозначены:

В саду чужом —

как тонок туман на заре,

как сладок шёпот.

Но роса на рукаве

выдаст и гостя, и путь.

И села, не глядя ни на кого. Я моргнула, чувствуя, как и у меня на лице появляется недоумение. Нутром я чувствовала, что где-то в этом вот творении придворной дамы есть намек на наместника Татибану, на Соно-химэ и даже на меня и на то, что во внутреннем дворе Дворца Императора разврат и бардак творится, а некоторым так вообще лучше помолчать, но где именно? Вроде бы нас оскорбили, но как? Если я кого оскорбить захочу, то в моих словах вы ни росы, ни тумана ни «сладкого шепота на рассвете» вы не услышите… разве что про родственные связи и половые привычки…

Про себя решаю с Ичи поговорить потом, может она мне разъяснит что тут происходит… нет, про «утренний туман» я в курсе, тут так обозначают любовника что поутру через окно ноги уносит, «в саду чужом» — тоже понятно, не по чину Татибане Соно и наоборот, а тут еще и я. А вот «роса на рукаве» — это про что? И «выдаст и гостя, и путь» — тут намек что все узнают кто приходил? Да и так все знают…

Кто различит

в тумане — чей это сад,

чей это гость?

Только тот, кто и сам

ходит знакомой тропой.

— тут же парирует выпад Хоси-но Кими и все — ахают, прикрываются веерами, по рядам зрителей идет легкий шепоток. Поэтическая дуэль недаром названа дуэлью, сперва каждая пишет свое, но мгновенная импровизация, умение перевернуть ситуацию и слова в свою пользу — тут ценятся намного выше, чем размеренность слога и стройность рифмы. И этот укол Хоси-но Кими я все же сумела считать «только тот, кто и сам ходит знакомой тропой», да это же самое обычное «сама ты шлюха!», только в реалиях высокой поэзии внутреннего двора Императорского Дворца. То-то по рядом шепоток пошел… а Тамако аж пятнами покрылась.

Знакомой тропой —

да, хожу. К могильным камням,

да к храмам святым.

А иными тропами —

Младые монахини ходят.

— выпрямляется Тамако-но Найси и все вокруг — ахают уже ее стиху. И… опять нутром чувствую жесткий панч, но где? «Знакомой тропой, да, хожу» — не отрицает. Но проговаривает что к могильным камням и храмам… строит из себя святую, защищается, это проигрышная позиция, если я что-то понимаю в таких вот рэп-баттлах эпохи Хэйан, то нужно атаковать, от обороны не выиграть. Но про храмы и монашек — это намек на то, что сама Хоси-но Кими отказалась в монахини пойти, ага. «Младые монашки» — намек на возраст и распутство? Получается, что в переводе на нормальный Тамако сейчас сказала «если я куда и хожу, так помолится за твою грешную душонку, ведь ты настолько шалава что даже монастырь тебя не принял». Как-то так.

Молодой росток —

ещё не знает, что значит

утренний иней.

А ведь по нему уже

не одна нога прошла.

— снисходительно улыбается Хоси-но Кими и тут уже и намеков никаких не надо. «Молодой росток» — мала еще да соплива чтобы меня поучать, девчонка. «Не одна нога прошла» — кто только тебя в твоей спальне не валял, такая юная, а уже такая испорченная, ай-яй-яй…

Госпожа Тамако только веер свой в руке стиснула и лицом побелела. Видно было что много чего сказать хочет, но чтобы вот в стихотворной форме и изящно — не сумеет сейчас. Ей бы пальцами в волосы этой Хоси-но Кими вцепиться… ан никак. Поэтический поединок, надо понимать. С сочувствием хмыкаю, сама бы сейчас лучше не стихи писала, а пинки и подзатыльники раздавала и первые — этой гадюке Госпоже Кагуя.

Тем временем Госпожа Тамако-но Найси, выпрямилась так, что казалось — позвоночник у неё не из косточек, а из единого костяного прута, и прут этот сейчас вот-вот треснет в самой своей середине. Веер в её руке был стиснут до того, что белые костяшки пальцев проступили сквозь пудру, а пудра эта на щеках — потеряла свою ровную, фарфоровую гладкость и пошла теми самыми пятнами, которые в дамских покоях называют румянцем гнева, а в покоях мужских — пятнами поражения. Губы её шевельнулись раз, другой… Наконец она сделала то, что в этом изысканном кругу считалось самым тяжким и самым честным признанием поражения: положила кисть на подставку, сложила руки на коленях и склонила голову — не низко, ровно настолько, чтобы все поняли: больше она ничего не скажет.

По рядам зрителей пронесся тот особенный шелест, который я уже научилась узнавать, — шелест разом раскрываемых вееров, за которыми прячут торжествующие, сочувствующие и злорадные улыбки, и который в придворном обиходе заменяет собою аплодисменты, свистки и крики «позор!» одновременно. Кто-то в задних рядах позволил себе короткий смешок, тут же оборванный — но услышанный всеми. Хоси-но Кими не улыбнулась, не повела бровью, не сделала ровным счётом ничего, что выдавало бы её торжество. Победитель, которому победа досталась настолько легко, что и радоваться-то не о чем.

Раунд был проигран, и проигран позорно — не по очкам, не по тонкости слога, а по тому, что одна из дуэлянток замолчала, когда говорить было её прямой обязанностью. И позор этот, по всем неписаным законам дворцовой арифметики,