Хозяйка пряничной лавки 2 - Наталья Шнейдер

Улыбка застыла. В груди что-то коротко и горячо толкнулось. Я выпрямилась так резко, что хрустнуло в шее, пальцы сами собой сжались в складках юбки. Дышать стало тесно.

Радость со щек схлынула, а вот жар остался — только теперь совсем другого свойства.

Громов аккуратно прикрыл за собой дверь и начал с любопытством озираться по сторонам.

19.2

Он был без верхней одежды, и снежинки тут же растаяли на волосах, добавив серебряного к черному.

— Петр Алексеевич. — Я старалась говорить спокойно, насколько это возможно. — Мы, кажется, договорились: моя половина дома — это моя половина дома. Вам на ней делать нечего.

Он продолжал осматриваться — и чем дольше он глазел, тем меньше мне это нравилось. Слишком внимательным стал взгляд.

— Договорились, — подтвердил наконец он. — И я не намерен нарушать договоренность.

Нет, ну каков нахал!

— Действительно не намерены? И что тогда, позвольте спросить, вы здесь делаете?

— Любуюсь интерьером. Весьма… самобытно.

Мне остро захотелось испытать прочность табуретки на его хребте. Или, наоборот, прочность хребта по сравнению с табуреткой. Неважно.

— Здесь нет ни одной вещи, которая была бы достойна внимания сама по себе. Старый сундук. Пустой чайный цыбик. Пеньковая веревка и небеленый холст. И в то же время — каждая вещь на своем месте. У вас талант находить каждому ингредиенту свое место, причем не только на кухне.

Кажется, это был комплимент. Жесткий, как прошлогодний сухарь, обернутый в акт ревизии, — но комплимент.

На какой-то миг я растерялась, а потом разозлилась еще сильнее. Любуется он, значит. Интерьером!

— Не заговаривайте мне зубы, — прошипела я. — Вы обещали не показываться на моей части дома.

— Обещал и, повторюсь, намерен исполнить свое обещание. Однако лавка — пространство публичное.

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла. Ну не паразит ли?

Как у него получается все выворачивать на свою сторону? Лавка и правда не кухня, не спальня и вообще не личная берлога. Да я сама вчера полдня убила на то, чтобы сделать из нее место, где можно было принимать визиты, которые в этом мире наносят без приглашения и предупреждения.

Только вот первым визитером оказался Громов. У мироздания скверное чувство юмора.

— Лавка закрыта.

— Она не заперта, значит, открыта. — Он обвел рукой помещение. — Милый уголок для посетителей. Елка — излишество, но приятное. Вчера весь вечер в окне горел свет. Исходя из всего этого, логично предположить, что хозяйка ждет посетителей.

Ревизор, чтоб его. С профессиональной деформацией, из-за которой он в самой невинной запятой ищет второе дно.

Я покосилась на табуретку. Делать ее орудием преступления было жаль.

— Мало ли почему здесь горел свет! Может, я… Может, я камлала на коммерческий успех предприятия, вот!

Уголок рта его чуть дрогнул.

— Да, я имел удовольствие наблюдать за вашими… камланиями. Крышка от сундука, надо полагать, заменяла вам шаманский бубен, а молоток сослужил отличную службу в качестве колотушки.

Я задохнулась от возмущения.

— Вы подглядывали⁈

— Еще чего, — фыркнул он, скрестив руки на груди. — Ставни на окнах вы не закрывали. Вся улица при желании могла любоваться вашим… экзотическим рукоделием.

— Но улица не любовалась. А вот вы — да!

— Откуда вы знаете? Может, я просто занял место в лучшей ложе, но и других зрителей хватало.

— Вы издеваетесь?

Он не ответил. Снова посмотрел на уголок — теперь без любопытства гостя. Подошел ближе, оглядел столик, скользнул взглядом по ширме, по белкам, по Луше, которая очень внимательно смотрела на него.

— Занятно, — сказал он негромко, будто самому себе.

Я уперла руки в бока.

— Что именно вам занятно?

Он помолчал. По лицу пробежало что-то неуловимое и тут же пропало.

— Вчера это выглядело иначе, — произнес он наконец.

Внутри у меня нехорошо екнуло. Потому что я тоже заметила перемены. И очень старательно объяснила их себе маслом, светом и хорошим настроением.

— Масло впиталось, холстина подобралась, краска высохла и так далее, — сказала я.

Вышло не слишком уверенно.

— Разумеется, — согласился Громов.

Слишком быстро согласился.

— Что значит это ваше «разумеется»?

— То и значит.

Он провел пальцами по краю столешницы — будто проверял качество работы. Меня это почему-то разозлило сильнее, чем если бы он просто уселся без спроса.

— Но вчера это была крышка от сундука на чайной таре, — сказал он. — Сегодня это столик. Вчера ширма была рамой с холстиной и сажей. Сегодня произведение искусства в хатайском стиле. Вчера пеньковая веревка была веревкой. Сегодня она связывает воедино разномастные вещи. К слову, откуда вам известно сарацинское узловое плетение?

— Из того же журнала, что и клермонтское вязание, — огрызнулась я.

Он усмехнулся краем рта. Двинулся дальше по лавке, оглядывая полированное дерево пустого прилавка, позолоту росписей на кессонном потолке, чистую плитку на полу. Провел ладонью по створке резного шкафчика, которая еще несколько дней назад валялась на полу в пыли и мышином помете.

— Вы сделали ремонт? — спросил он, не оборачиваясь.

— На какие шиши, простите? — проворчала я.

Он кивнул. Будто сам себе. Подтверждая какую-то свою мысль.

— Занятно.

— Петр Алексеевич, если вы еще раз скажете «занятно», я начну брать с вас плату за осмотр достопримечательностей.

— Назовите цену.

— Для вас — дорого.

— Камлание, — повторил он вдруг, будто пробуя слово на вкус. — Любопытно. Откуда купеческой дочери знать такое слово?

Зараза, я когда-нибудь научусь следить за речью?

— Вот именно — я купеческая дочка, — нашлась я. — Батюшка где только не бывал. И много чего рассказывал.

— Допустим, — кивнул он. — Допустим, батюшка рассказывал вам про камлания. А рассказывал ли он вам про то, почему лавка, стоявшая заброшенной год с лишним, выглядит так, будто ее закончили отделывать вчера вечером?

— Как вы себе это представляете, Петр Алексеевич? С того света, насколько мне известно, никто не возвращался. Как он мог мне рассказать о том, что произошло… — Я осеклась.

— Пару дней назад, — договорил он за меня. — Значит, вы все же заметили.

— Я заметила, что после уборки чистое помещение выглядит лучше грязного, — фыркнула я. — Удивительное наблюдение, достойное отдельного тома натуральной философии!

— После уборки лавка выглядела бы чистой,