Хозяйка пряничной лавки 2 - Наталья Шнейдер

— И благодарности, ежели обратно передадут, донесут в целости. Их мать весь квартал знает. Слух пойдет — потом ни один человек поручения не даст. Ни им, ни ей. Авдотья не дура, сама им головы отвернет раньше тебя.

Луша на моем плече подалась вперед, повела носом в сторону мальчишек — и успокоилась, свернувшись пушистым воротником. Раз белка не против, то и я, пожалуй, не буду возражать.

— Голодные? — спросила я.

Старший было из приличия мотнул головой, но младший его опередил, закивав так отчаянно, что выдал брата с потрохами. Старший только вздохнул.

— На кухню, оба. — Я мотнула головой в сторону дома. — Сперва накормлю, о деле потом.

20.2

Остаток вчерашнего пирога мальчишки уничтожили почти мгновенно. То ли растущие организмы давали о себе знать, то ли все же не так успешно «выкарабкивалась» их мать из долгов, наделанных мужем. Я не стала расспрашивать. Лезть в чужую душу незачем, а помочь я могла только тем, что уже пообещала за меня тетка: дать мальчишкам работу за еду.

Бизнес-модель просто замечательная: у вдовы минус два голодных рта, у меня плюс две пары ног, у мальчишек пирог в желудке и смутная надежда на продолжение банкета.

Конечно, платить им жалованье было бы честнее. Но Нюрка с Парашкой тем более заслуживали платы, а оборотных средств у меня пока было впритык. На языке бизнес-коучей, я находилась на стадии активного роста предприятия. Если смотреть правде в глаза — считала каждую монету и надеялась, что пресловутая «благодарность» городских дам не заставит себя ждать.

— На рынок пойдете, — сказала я.

Тетка тут же подхватилась:

— Без меня? А кто торговаться будет?

— Да много ли ты на четырех горшках, песке и еловых ветках сторгуешь? — отмахнулась я.

Идея моя была проста: новогодние елочки, украшенные пряниками. Рубить ради этого молодые деревца было бы, во-первых, варварством, во-вторых — лишней головной болью. Пока получишь разрешение управы, пока до леса доберешься. Зато ветки для украшения дома продавали задешево. Два горшка уйдут сразу, еще два, я надеялась, тоже дома не задержатся.

— Змейка к змейке — вот и отруб, — отчеканила тетка. — Транжира ты, Дашка. Схожу я с ними на рынок.

Больше я возражать не стала. Хочет тетка так быть нужной — пусть. А у нас с девчонками дел тоже хватало. Собрать постояльцу обед и сделать еще небольшую порцию теста для пряников.

Воробьи вернулись с рынка с теткой и снова умчались, сложив лукошки в большую корзину. Перед тем как они ушли, я заставила каждого повторить нужные имена, адреса и что сказать, чтобы сторож или лакей не шугнули.

А я пошла собирать елочки. Окунула концы веток в крепкий раствор соли — когда он подсох, соль осталась на иголках белыми кристаллами. Иней получился — хоть картину пиши. Потом я воткнула ветки в горки с влажным песком. По форме мои микро-елочки скорее напоминали пальмы, но выглядели симпатично. Оставалось только развесить на них пряники подальше от просоленных концов, чтобы не превратить детское лакомство в закуску к пиву, да добавить ярких ленточек.

Для начала я сделала две елочки. Внуки генеральши и дети Ульяны заслуживали не просто ромбиков. Поэтому на ветках повисли кружочки, вырезанные рюмкой, рыбки, птички, шишки — на что у меня хватило фантазии и умения вырезать из пласта теста ножом. После того, как я расписала их узорами из белковой глазури, пряники стали выглядеть как настоящие новогодние украшения. Вспомнив Лушу на верхушке, к самой высокой веточке я привязала пряничную белочку.

Но куда сложнее оказалось нацарапать записки.

'Милостивая государыня Марья Алексеевна,

узнав о приезде ваших внучат, осмеливаюсь прислать малую елочку с пряниками для их забавы. Буду счастлива, если эта безделица придется кстати к детскому чаю'.

Вторая, почти такая же, предназначалась Ульяне. Ограничивать свою клиентскую базу узким дворянским кругом я не собиралась: купеческие дети любят сладкое и радуются празднику ничуть не меньше дворянских, а их родители часто платят щедрее. И, что особенно приятно, меньше делают вид, будто деньги появляются в кошельке исключительно от избытка высоких чувств.

Первым с разносом лукошек управился Мишка. Нос у него покраснел от мороза, зато глаза блестели от гордости за выполненное поручение.

— Вот, барыня. Велели передать с благодарностями! — Он торжественно водрузил на стол лукошко.

На первый взгляд, оно было доверху заполнено подмороженными рябиновыми гроздьями. Красиво, конечно, но рябиной сыт не будешь. Хотя в этом мире, как я уже начинала понимать, главное — чтобы красиво лежало и не называлось оплатой.

Я осторожно раздвинула красные ягоды. Под ними лежал плотный бумажный конверт. Внутри оказалась ассигнация. Некрупная, но, если считать по гривеннику за пряник, как раз на оплату лукошка. Процент менялы, видимо, должна была компенсировать рябина. Впрочем, я не возражала. Выварю в патоке, высушу — будут цукаты. Или просто сделаю бусы на елку, а когда ягоды высохнут и праздник закончится — перетру в порошок и буду добавлять в варенье как консервант.

Мишка тем временем вытащил из-за пазухи крошечный кисет, щедро расшитый бисером. Он тихонько звякнул, когда лег на стол. За кисетом последовал носовой платок из тонкого льна, отделанный затейливой мережкой. Ткань была завязана в тугой узел.

Я развязала платок. Внутри обнаружилась записка от дамы, просившей пряники для дочери-малоежки. Красивым, с завитушками почерком дама горячо благодарила и просила меня принять в знак признательности «безделицу», сделанную ее собственными руками. Кроме записки в платке лежала горсть монет. Как и в кошельке, который, как сообщала записка, тоже был вышит своими руками.

Безделицы в этом городе, надо признать, звенели очень убедительно.

Вскоре вернулся и Серега, раскрасневшийся и запыхавшийся, и тоже выгрузил на стол свою «добычу» — три вышитых платочка.

Тетка Анисья, до этого молча наблюдавшая за распаковкой, удовлетворенно крякнула и подбоченилась.

— Вот, говорила я тебе, Дашка! — заявила она, глядя, как я пересчитываю монеты. — Как следует благодарят. По-честному.

На мой вкус, все это отдавало жутчайшим, возведенным в абсолют лицемерием. Я делаю вид, будто угощаю пряниками всех, кто не успеет увернуться, исключительно от избытка душевной любезности. Они делают вид, будто мне не платят, а одаривают меня милыми пустячками в знак своей высокой дворянской привязанности. Никто не пачкает белые ручки презренной коммерцией.

Впрочем, как бы это ни называлось, монеты и ассигнации были настоящими. Тяжелыми, холодными и очень необходимыми. Можно сколько угодно презирать лицемерие, но когда оно звенит,