Хозяйка пряничной лавки 2 - Наталья Шнейдер

Я проворчала:

— У меня хорошая тряпка.

— Несомненно.

— И характер, от которого все вокруг расцветает. Даже старая позолота.

19.3

Это я, конечно, хватила лишку. Но что поделать, если Громов вызывал во мне какое-то детское желание все сделать назло?

— Именно, — сказал он.

— Что — именно?

Кажется, он издевается, но в чем подвох, понять не получилось.

— От вас все вокруг расцветает. Вы сами это сказали. — Он наконец оторвал взгляд от позолоты. — Я только не понимаю, зачем вы делаете вид, будто пошутили.

— Потому что я пошутила!

— А я совершенно серьезен.

Что-то в его тоне заставило меня замолчать. Он не язвил и не подлавливал. Впервые за весь разговор Громов говорил всерьез.

— Есть такой дар, — произнес он негромко. — Женский, домашний. Благословение.

А вот теперь не «кажется», а точно издевается.

— Петр Алексеевич, если вы пришли сообщить мне, что я святая, то вам срочно необходим постельный режим, холодный компресс на лоб и консультация Матвея Яковлевича.

— Вы действительно не знаете или изображаете невинность? — приподнял бровь он. — Неужели батюшка не сообщил вам о вашем настоящем происхождении?

Я рассердилась.

— Прекратите говорить загадками!

— Захар Харитонович Кошкин на самом деле был незаконнорожденным сыном дворянина. Видимо, поэтому он любой ценой хотел получить дворянский титул.

— Вам-то откуда это известно? — оторопела я.

— Это моя служба — знать такие вещи. — Он помолчал, пристально глядя на меня.

Я тоже молчала: переваривала информацию. Хотя какая разница, чьим там сыном был ныне покойный Захар Харитонович?

— Судя по тому, что вы не собираетесь возмущаться, что я якобы очерняю память вашего покойного батюшки, вы знали об этом.

— Знала о чем? — Я честно попыталась понять, в чем подвох. — О том, что мой дед нагрешил до венца?

Громов чуть склонил голову набок и смотрел на меня так, будто я была задачей, в условии которой он заподозрил опечатку.

— О том, что в вас дворянская кровь. Пусть и с левой стороны. Для иных это повод для гордости. Для иных — пятно, которое прячут всю жизнь.

— Петр Алексеевич, — произнесла я как могла терпеливо. — Давайте начистоту. Мой отец мертв. Чьим он был сыном — законным, незаконным, хоть ветром его надуло — ему уже без разницы. И мне, признаться, тоже.

Судя по лицу Громова, он ожидал совершенно другого ответа.

— Вас действительно не заинтересовало, откуда у вас магия, которой вы так лихо выставили со двора собственного супруга?

Я моргнула. А должно?

— Но если в этом… в смысле, если в мире есть магия, значит, она не редкость. Так почему бы ей не оказаться у меня?

— Потому что магия есть только у дворян.

— Так я дворянка.

— У потомственных дворян. Очень редко — появляется в первом поколении тех, кому даровано потомственное дворянство. Насколько я могу судить, предшественник Матвея Яковлевича из таких, и поговаривают, что у него начал появляться дар.

— Вы не местный. Откуда вы знаете все местные сплетни? — не удержалась я.

— Служба, — коротко пожал плечами он. — Так что у вас магии быть не должно. Однако она у вас есть. Причем не только стихийная, но и благословение.

— Вы опять!

Он проигнорировал мое возмущение.

— Это редкий дар. — Громов едва заметно улыбнулся. — Если после развода с Ветровым вы пустите слух, что у вас есть благословение, женихи будут падать к вашим ногам штабелями, несмотря на… вашу историю.

Я медленно вдохнула.

Женихи. Штабелями.

После развода.

Несмотря на мою историю.

Как мило. Меня только что не назвали товаром, но, кажется, уже прикинули качество, спрос и возможную цену.

Я заставила себя отвести взгляд от табуретки.

— Как предусмотрительно с вашей стороны, Петр Алексеевич.

Он чуть насторожился. Наконец-то.

— Что именно?

— Занять место в первом ряду до того, как начнется давка. А то женихи, как вы изволили выразиться, штабелями падать начнут, затопчут ненароком.

Он нахмурился.

— Я не имел в виду себя.

— Разумеется. Вы вообще ничего такого никогда не имеете в виду. Оно само получается. То выиграли женщину в карты, то рассуждаете, как выгодно она выйдет на брачный рынок после развода.

Его лицо стало неподвижным.

— Дарья Захаровна…

— Я вам не товар, который следует оценивать с поправкой на поврежденную упаковку! — взорвалась я.

— Вы правы, — сказал он.

Это было так неожиданно, что у меня сбилось дыхание.

— Что?

— Я выразился оскорбительно. Приношу свои извинения.

И я растерялась — куда сильнее, чем от любой колкости. Со скандалом я бы справилась. К скандалу я изготовилась, у меня и табуретка под рукой. А вот что делать с человеком, который взял и согласился, что был неправ, я не знала. Опыта не было. В прежней жизни мужчины, доводившие меня до белого каления, извинялись примерно никогда.

Первой мыслью было — маневр. Он же ревизор, у него все с двойным дном: отступил, чтобы я выдохнула и проговорилась. Я придирчиво оглядела его лицо, выискивая расчет.

Расчета не было. Было что-то другое, простое — и оттого совсем уж непривычное.

И от этого мне стало не по себе куда больше, чем от всех его «штабелей», вместе взятых.

— Принято, — выдавила.

Вышло суше, чем хотелось. Но на большее меня сейчас не хватало.

Он коротко поклонился.

— Следовало сказать иначе: дар благословения даст вам выбор там, где общество постарается оставить вам только благодарность за чужое снисхождение.

— Да что это за благословение такое, скажете вы наконец или нет?

— Дар хозяйки. Когда все вокруг нее становится лучше, чем должно быть.

Я очень хотела сказать что-нибудь резкое. Но в голове, как назло, вспыхнуло воспоминание: пряники. Ни одного испорченного в незнакомой печи. А до того была самовосстановившаяся лавка. А потом…

— То есть я теперь магически улучшаю табуретки.

— Если вам непременно нужно свести дар к табуреткам — да.

— Мне нужно свести происходящее к чему-нибудь, что не заставит меня пересматривать всю картину мира до завтрака.

— Уже после завтрака.

— Не придирайтесь к словам, Петр Алексеевич.

Он снова усмехнулся и чуть поклонился.

— Оставляю вас с новыми знаниями, Дарья Захаровна. И благодарю за вчерашний обед. Он был великолепен.