Отдай мою посадочную ногу - Любовь Александровна Лукина

к посёлку со стороны водохранилища. Под обутыми в целлофановые пакеты валенками похлюпывал губчатый мартовский снег. Сзади остался заветный заливчик, издырявленный, как шумовка, а на дне рюкзачка лежали – стыдно признаться – три окунька да пяток краснопёрок. Был ещё зобанчик, но его утащила ворона.

Дом Петра стоял на отшибе, отрезанный от посёлка глубоким оврагом, через который переброшен был горбыльно-верёвочный мосток с проволочными перилами. Если Петро, не дай бог, окажется трезвым, то хочешь не хочешь, а придётся по этому мостку перебираться на ту сторону и чапать аж до самой станции. В темноте.

Лёха задержался у калитки и, сняв с плеча ледобур (отмахаться в случае чего от хозяйского Урвана), взялся за ржавое кольцо. Повернул со скрипом. Хриплого заполошного лая, как ни странно, не последовало, и, озадаченно пробормотав: «Сдох, что ли, наконец?..» – Лёха вошёл во двор.

Сделал несколько шагов и остановился. У пустой конуры на грязном снегу лежал обрывок цепи. В хлеву не было слышно шумных вздохов жующей Зорьки. И только на чёрных рёбрах раздетой на зиму теплицы шуршали белёсые клочья полиэтилена.

Смеркалось. В домишках за оврагом уже начинали вспыхивать окна. Алексей поднялся на крыльцо и, не обнаружив висячего замка, толкнул дверь. Заперто. Что это они так рано?..

– Хозяева! Гостей принимаете?

Тишина.

Постучал, погремел щеколдой, прислушался. Такое впечатление, что в сенях кто-то был. Дышал.

– Петро, ты, что ли?

За дверью перестали дышать. Потом хрипло осведомились:

– Кто?

– Да я это, я! Лёха! Своих не узнаёшь?

– Лёха… – недовольно повторили за дверью. – Знаем мы таких Лёх… А ну заругайся!

– Чего? – не понял тот.

– Заругайся, говорю!

– Да иди ты!.. – рассвирепев, заорал Алексей. – Котелок ты клёпаный! К нему как к человеку пришли, а он!..

Лёха плюнул, вскинул на плечо ледобур и хотел уже было сбежать с крыльца, как вдруг за дверью загремел засов и голос Петра проговорил торопливо:

– Слышь… Я сейчас дверь приотворю, а ты давай входи, только по-быстрому…

Дверь действительно приоткрылась, из щели высунулась рука и, ухватив Алексея за плечо, втащила в отдающую перегаром темноту. Снова загремел засов.

– Чего это ты? – поражённо спросил Лёха. – Запил – и ворота запер?.. А баба где?

– Баба? – В темноте посопели. – На хутор ушла… К матери…

– А-а… – понимающе протянул мало что понявший Лёха. – А я вот мимо шёл – дай, думаю, зайду… Веришь, за пять лет вторая рыбалка такая… Ну не берёт ни на что, и всё тут…

– Ночевать хочешь? – сообразительный в любом состоянии, спросил Петро.

– Да как… – Лёха смутился. – Вижу: к поезду не успеваю, а на станции утра ждать – тоже, сам понимаешь…

– Ну заходь… – как-то не по-доброму радостно разрешил Петро и, хрустнув в темноте ревматическими суставами, плоскостопо протопал в хату. Лёха двинулся за ним и тут же лобызнулся с косяком – аж зубы лязгнули.

– Да что ж у тебя так темно-то?!

Действительно, в доме вместо полагающихся вечерних сумерек стояла всё та же кромешная чернота, что и в сенях.

– Сейчас-сейчас… – бормотал где-то неподалеку Петро. – Свечку запалим, посветлей будет…

– Провода оборвало? – поинтересовался Лёха, скидывая наугад рюкзак и ледобур. – Так, вроде, ветра не было…

Вместо ответа Петро чиркнул спичкой и затеплил свечу. Масляно-жёлтый огонек задышал, подрос и явил хозяина хаты во всей его красе. Коренастый угрюмый Петро и при дневном-то освещении выглядел диковато, а уж теперь, при свечке, он и вовсе напоминал небритого и озабоченного упыря.

Лёха стянул мокрую шапку и огляделся. Разгром в хате был ужасающий. Окно завешено байковым одеялом, в углу – толстая, как виселица, рукоять знаменитого черпака, которым Петро всю зиму грёб мотыль на продажу. Видимо, баба ушла на хутор к матери не сегодня и не вчера.

Размотав бечёвки, Лёха снял с валенок целлофановые пакеты, а сами валенки определил вместе с шапкой к печке – сушиться. Туда же отправил и ватник. Хозяин тем временем слазил под стол и извлёк оттуда две трёхлитровые банки: одну – с огурцами, другую – известно с чем. Та, что известно с чем, была уже опорожнена на четверть.

– Спятил? – сказал Лёха. – Куда столько? Стаканчик приму для сугреву – и всё, и прилягу…

– Приляжь-приляжь… – ухмыляясь, бормотал Петро. – Где приляжешь, там и вскочишь… А то что ж я: всё один да один…

«Горячка у него, что ли?» – с неудовольствием подумал Лёха и, подхватив с пола рюкзак, отнёс в сени, на холод. Возвращаясь, машинально щёлкнул выключателем.

Вспыхнуло электричество.

– Потуши! – испуганно закричал Петро. Белки его дико выкаченных глаз были подёрнуты кровавыми прожилками.

Лёха опешил и выключил, спорить не стал. Какая ему, в конце концов, разница! Ночевать пустили – и ладно…

– Ишь, раздухарился… – бормотал Петро, наполняя всклень два некрупных гранёных стаканчика. – Светом щёлкает…

Решив ничему больше не удивляться, Алексей подсел к столу и выловил ложкой огурец.

– Давай, Лёха, – с неожиданным надрывом сказал хозяин. Глаза – неподвижные, в зрачках – по свечке. – Дерябнем для храбрости…

Почему для храбрости, Лёха не уразумел. Дерябнули. Первач был убойной силы. Пока Алексей давился огурцом, Петро успел разлить по второй. В ответ на протестующее мычание гостя сказал, насупившись:

– Ничего-ничего… Сейчас сало принесу…

Привстал с табуретки и снова сел, хрустнув суставами особенно громко.

– Идёт… – плачуще проговорил он. – Ну точно – идёт… Углядел-таки… Надо тебе было включать!..

– Кто?

Петро не ответил – слушал, что происходит снаружи.

– На крыльцо подымается… – сообщил он хриплым шёпотом, и в этот миг в сенях осторожно стукнула щеколда.

– Открыть?

Петро вздрогнул. Мерцающая дробинка пота скатилась по виску и увязла в щетине.

– Я те открою!.. – придушенно пригрозил он.

Кто-то потоптался на крыльце, ещё раз потрогал щеколду, потом сошёл вниз и сделал несколько шагов по хрупкому, подмёрзшему к ночи снегу. Остановился у занавешенного одеялом окна.

– Отда-ай мою поса-адочную но-огу-у!.. – раздался откуда-то из-под земли низкий с подвыванием голос.

Лёха подскочил, свалил стаканчик, едва не опрокинул свечку.

– Что это?!

Петро молчал, бессмысленно уставясь на растёкшуюся по клеёнке жидкость. Губы его беззвучно шевелились.

– Чего льёшь-то!.. – мрачно выговорил он наконец. – Добро переводишь…

– Отда-ай мою поса-адочную но-огу-у!.. – ещё жутче провыло из печки.

Лёха слетел с табурета и схватил ледобур.

– Да сиди ты… – буркнул Петро, снова снимая пластмассовую крышку с трёхлитровой банки. – Ничего он нам не сделает… Прав не имеет, понял?.. Так, попугает чуток…

Ничего не понимающий Лёха вернулся было к столу и тут же шарахнулся вновь, потому что одеяло на окне всколыхнулось.

– Сейчас сбросит… – с содроганием предупредил Петро. Лёхин стаканчик он наполнил, однако, не пролив ни капли.

Серое байковое одеяло с треугольными подпалинами от утюга вздувалось, ходило ходуном и наконец сорвалось, повисло на одном гвозде. Лунный свет отчеркнул вертикальные части рамы. Двор за окном лежал, утопленный наполовину в густую тень, из которой торчал остов теплицы с шевелящимися обрывками полиэтилена.

Затем с той стороны над подоконником всплыла треугольная зелёноватая голова на тонкой шее. Алексей ахнул. Выпуклые, как мыльные пузыри, глаза мерцали холодным лунным светом. Две лягушачьи лапы бесшумно зашарили по стеклу.

– Кто это? – выпершил Лёха, заслоняясь от видения ледобуром.

– Кто-кто… – недовольно сказал Петро. – Инопланетян!..

– Кто-о?!

– Инопланетян, – повторил Петро