Отдай мою посадочную ногу - Любовь Александровна Лукина

– Слушай, а чего ему надо? – еле выговорил насмерть перепуганный Лёха.

– Отда-ай мою поса-адочную но-огу-у!.. – простонало уже где-то на чердаке.

Петра передёрнуло.

– Под покойника, сволочь, работает, – пожаловался он. – Знает, чем достать… Я ж их, покойников, с детства боюсь. – Взболтнул щетинистыми щеками и повернулся к Лёхе. – Да ты садись, чего стоять-то?.. Брось ледобур! Брось, говорю… Я вон тоже поначалу с дрыном сидел… – И Петро кивнул на рукоятку черпака в углу.

Во дворе трепыхались посеребрённые луной обрывки полиэтилена. Инопланетянина видно не было. Лёха бочком подобрался к табуретке и присел, прислонив ледобур к столу. Оглушил залпом стаканчик и, вздрогнув, оглянулся на окно.

– Ты, главное, не бойся, – сипло поучал Петро. – В дом он не войдёт, не положено… Я это уже на третий день понял…

– Отдай! – внятно и почти без подвывания потребовал голос.

– Не брал я твою ногу! – заорал Петро в потолок. – Вот привязался, лупоглазый!.. – в сердцах сказал он Лёхе. – Упёрся, как баран рогом: отдай да отдай…

– А что за нога-то? – шёпотом спросил Лёха.

– Да подпорку у него кто-то с летающей тарелки свинтил, – нехотя пояснил Петро. – А я как раз мимо проходил – так он, видать, на меня подумал…

– Отдай-й-й!.. – задребезжало в стёклах.

– Ишь как по-нашему чешет!.. – оторопело заметил Лёха.

– Научился… – сквозь зубы отвечал ему Петро. – За две-то недели! Только вот матом пока не может – не получается… Давай-ка ещё… для храбрости…

– Не отдашь? – с угрозой спросил голос.

Петро заёрзал.

– Сейчас кантовать начнёт, – не совсем понятно предупредил он. – Ты только это… Ты не двигайся… Это всё так – видимость одна… – И, подозрительно поглядев на Лёху, переставил со стола на пол наиболее ценную из банок.

Дом крякнул, шевельнулся на фундаменте и вдруг с треском накренился, явно приподнимаемый за угол. Вытаращив глаза, Лёха ухватился обеими руками за края столешницы.

На минуту пол замер в крутом наклоне, и было совершенно непонятно, как это они вместе со столом, табуретками, банками, ледобуром и прочим до сих пор не въехали в оказавшуюся под ними печь.

– А потом ещё на трубу поставит, – нервно предрёк Петро, и действительно – после короткой паузы хата вновь заскрипела и перепрокинулась окончательно. Теперь они сидели вниз головами, пол стал потолком, и пламя свечи тянулось книзу.

– Отда-ай мою поса-адочную но-огу-у!.. – проревело чуть ли не над ухом.

– Не вскакивай, слышь! – торопливо говорил Петро. – Это он не хату, это он у нас в голове что-то поворачивает… Ты, главное, сиди… Вскочишь – убьёшься…

– Долго ещё? – прохрипел Лёха. Ему было дурно, желудок подступал к горлу.

– А-а!.. – сказал Петро. – Не нравится? Погоди, он ещё сейчас кувыркать начнёт…

Лёха даже не успел ужаснуться услышанному. Хата кувыркнулась раз, другой… Третьего раза Лёха не запомнил.

Очнулся, когда уже всё кончилось. Еле разжал пальцы, выпуская столешницу. Петро сидел напротив – бледный, со слезой в страдальчески раскрытых глазах.

– Главное – что? – обессиленно проговорил он. – Главное – не верит, гад!.. Обидно, Лёха…

Шмыгнул носом и полез под стол – за банкой. В окне маячило зелёное рыльце инопланетянина. Радужные, похожие на мыльные пузыри глаза с надеждой всматривались в полумрак хаты.

– А ты её точно не брал? Ну, ногу эту…

Петро засопел.

– Хочешь, перекрещусь? – спросил он и перекрестился.

– Ну так объясни ему…

– Объясни, – сказал Петро.

Лёха оглянулся. За окном опять никого не было. Где-то у крыльца еле слышно похрустывал ломкий снежок.

– Слышь, друг… – жалобно позвал Лёха. – Ошибка вышла. Зря ты на него думаешь… Не брал он у тебя ничего…

– Отда-ай мою поса-адочную но-огу-у!.. – простонало из сеней.

– Понял? – сказал Петро. – Лягва лупоглазая!..

– Так, может, милицию вызвать?

– Милицию?! – Вскинувшись, Петро выкатил на Лёху налитые кровью глаза. – А аппарат? А снасти куда? Что ж мне теперь, всё хозяйство вывозить?.. Милицию…

Алексей хмыкнул и задумался.

– Урван убёг… – с горечью проговорил Петро, раскачиваясь в тоске на табуретке. – Цепь порвал – и убёг… Все бросили, один сижу…

– Ты погоди… – с сочувствием глядя на него, сказал Лёха. – Ты не отчаивайся… Что-нибудь придумаем… Разумное же существо – должен понять…

– Не отдашь? – спросило снаружи разумное существо.

– Давай-ка ещё примем, – покряхтев, сказал Петро. – Бог его знает, что он там надумал…

Приняли. Прислушались. Хата стояла прочно, снаружи – ни звука.

– Может, отвязался? – с надеждой шепнул Лёха.

Петро решительно помотал небритыми щеками.

Некое едва уловимое журчание коснулось Лёхиного слуха. Ручей – в начале марта? Ночью?.. Лёха заморгал, и тут журчание резко усилило громкость – всклокотало, зашипело… Ошибки быть не могло: за домом, по дну глубокого оврага, подхватывая мусор и ворочая камни, с грохотом неслась неизвестно откуда взявшаяся вода. Вот она взбурлила с натугой, явно одолевая какую-то преграду, и через минуту снесла её с треском и звоном лопающейся проволоки.

– Мосток сорвало… – напряжённо вслушиваясь, сказал Петро.

Светлый от луны двор внезапно зашевелился: поплыли щепки, досточки. Вода прибывала стремительно. От калитки к подоконнику прыгнула лунная дорожка. Затем уровень взлетел сразу метра на полтора, и окно на две трети оказалось под водой. Дом покряхтывал, порывался всплыть.

– Сейчас стёкла выдавит, – привизгивая от страха, проговорил Алексей.

– Хрен там выдавит, – угрюмо отозвался Петро. – Было б чем выдавливать!.. Он меня уж и под землю вот так проваливал…

В пронизанной серебром воде плыла всякая дрянь: обломок жерди с обрывками полиэтилена, брезентовый рюкзачок, из которого выпорхнули вдруг одна за другой две краснопёрки…

– Да это ж мой рюкзак, – поражённо вымолвил Лёха. – Да что ж он, гад, делает!..

Голос его пресёкся: в окне, вытолкав рюкзачок за границу обзора, заколыхался сорванный потоком горбыльно-верёвочный мосток и запутавшийся в нём бледный распухший утопленник, очень похожий на Петра.

– Тьфу, погань! – Настоящий Петро не выдержал и, отвернувшись, стал смотреть в печку.

– Окно бы завесить… – борясь с тошнотой, сказал Лёха и, не получив ответа, встал. Подобрался к висящему на одном гвозде одеялу, протянул уже руку, но тут горбыльно-верёвочную путаницу мотнуло течением, и Лёха оказался с покойником лицом к лицу. Внезапно утопленник открыл страшные глаза и, криво разинув рот, изо всех сил ударил пухлым кулаком в стекло.

Лёха так и не понял, кто же всё-таки издал этот дикий вопль: утопленник за окном или он сам. Беспорядочно отмахиваясь, пролетел спиной вперёд через всю хату и влепился в стену рядом с печкой.

…Сквозь целые и невредимые стёкла светила луна. Потопа как не было. Бессмысленно уставясь на оплывающую свечу, горбился на табуретке небритый Петро. Нетвёрдым шагом Лёха приблизился к столу и, чудом ничего не опрокинув, плеснул себе в стакан первача.

– А не знаешь, кто у него мог эту ногу свинтить? – спросил он, обретя голос.

Петро долго молчал.

– Да любой мог! – буркнул он наконец. – Тут за оврагом народ такой: чуть зевнёшь… Вилы вон прямо со двора спёрли – и Урван не учуял…

– Ну ни стыда ни совести у людей! – взорвался Лёха. – Ведь главное: свинтил – и спит себе спокойно! А тут за него…

Он замолчал и с опаской выглянул в окно. Зеленоватый маленький инопланетянин понуро стоял у раздетой на зиму