Власть отчаяния - Алексей Иванович Гришин

Рядом еще один выстрел. Еще. Спасибо, братцы!

Вот всадник со знаменем. И нет врагов рядом.

– Сюда! Собраться здесь!

Вздохнуть, оглядеться. Ого! Вокруг и впрямь стоят свои. Их немного, но они уже ощетинились штыками, даже куда-то стреляют, пусть пока и вразнобой. Еще подбегают пехотинцы. Кто-то ранен, кто-то вообще ползет на четвереньках, но все – к нему. Нет, к знамени, к знаменосцу, что крутится где-то за спиной, кричит что-то невнятное звонким голосом.

Жан скомандовал:

– Не опускать ружья, держать! Задние, заряжай!

Потеряв скорость, гусарские кони взбрыкивают, не желая идти на сверкающие штыки. Кавалеристы не достают его солдат саблями, но у них есть пистолеты, поэтому…

– Огонь!

Немногие успели зарядиться, но даже такой залп отпугивает противника, заставляет податься назад.

– Стрелявшие, на колено! Задние – заряжай!

Заряжают? Да. И гораздо быстрее, чем в прошлый раз.

– Готовсь! – Ружья направлены на врага. – Огонь!

Залп!

Лучше, гораздо лучше – полтора десятка коней бьются в агонии, придавливая и калеча всадников.

– Вторая линия, шаг вперед! Стрелявшие, заряжай! В каре – стройся!

Из толпы – в квадрат, пусть и небольшой. Сколько собралось бойцов? Ого, здесь уже сотни полторы, не меньше.

– Держать строй! Офицеры и сержанты – ко мне. Остальным – сомкнуть ряды!

Два молодых лейтенанта, растерянных, но не испуганных. Шатающийся капитан с залитым кровью лицом, четыре сержанта и два капрала. Один – тот самый, с кем болтал вчера о подготовке молодых. И барабанщик. Господи, он-то как выжил?

Но командовать не рвется никто.

– Командование беру на себя! – Не по Уставу, но выхода нет.

– Ты, – указал на одного лейтенанта, – берешь его, его и этих двоих. Командуешь этими фронтами. – Указал на две линии. – Знаю, что не положено, исполнять!

Лейтенанта как ветром сдуло, зазвучали команды.

– Ты, – обратился ко второму, – берешь остальных, отвечаешь за оставшиеся фронты.

Только потом спешился, подошел к осевшему на землю капитану.

– Ты меня слышишь?

– Да. – Голос очень слабый.

– Командовать сможешь?

– Нет. Ничего не вижу. Темнота.

– Что делать дальше? Я не знаю, не умею.

– Отойти к батарее, прикрыть артиллеристов. Почему они не стреляют?

– Кто?

– Островитяне. Почему молчат их пушки?

Действительно, ни одно вражеское ядро не залетело в наскоро построенное каре. Зато галлийские ядра сыпались вокруг без перерыва, заставляя гусар носиться во весь опор, не давая возможности подготовить слаженную атаку.

– Эй ты, давай сюда, положим его на коня! – Жан, наконец, поднял глаза на безумца со знаменем и сам едва не упал от удивления: в седле размахивал флагом и смотрел вокруг ошалелым взглядом Анри. Юный принц и наследник престола Галлии, как было известно барону де Безье.

– Ты будешь, наконец, командовать?! – донеслось с земли.

Демон, капитан прав, все потом, сейчас – главное.

– Батальон! Движение в сторону батареи! Барабан – играть!

И остатки батальона, не больше трети от тех, кто утром бодро и красиво пошли в атаку, сделали первый шаг.

Под флагом Галлии в руках ее короля. Впрочем, о последнем никто не знал. А узнав – вряд ли преисполнился бы гордостью. Эти люди сражались и умирали не за него.

* * *

Левый флаг устоял. Кургелон видел это со своего места, но не понимал, каким образом. Только что сломя голову бежала неуправляемая толпа, и вот уже наскоки кавалеристов отбивает правильное каре, стреляющее как на королевских маневрах.

Спасенная батарея подавила артиллерию врага так, что ответных выстрелов просто нет. Они что, ядрами разбили все пушки островитян? Или всю обслугу перестреляли? Невероятно, но факт – сегодня разгрома не будет. Если, конечно, немедленно не отвести главные силы, застрявшие в бессмысленной уже атаке.

Да какая там атака – кавалеристы смешались с собственной пехотой, островитяне расстреливают тех и других, как овец в загоне. Если бы не плотная и точная работа артиллерии, результат сражения был бы вовсе ужасен.

Что, получается, генеральская карьера не задалась? Здесь, под Кале, определенно. Но пока в Париже командуют правильные люди, ничего не потеряно. Подумаешь, одна неудачная атака. Будет и вторая, и третья, только под командованием кого-нибудь другого.

Если тому будет, кем командовать, иначе – никто Кургелона не простит и никто ему не поможет.

– Трубить отбой. Войскам возвратиться на исходные позиции.

Тем, кто еще может возвратиться, разумеется. Но остальных упоминать в генеральских приказах не принято. Это то немногое из военной науки, что Кургелон успел освоить.

Глава 21

Вечером в большом деревенском доме, из которого еще две недели назад выгнали многодетную крестьянскую семью, проходил военный совет.

Точнее – собрание, лишь формально называвшееся советом, поскольку ничьим мнением бригадный генерал Кургелон не интересовался принципиально. Не вставая с кресла, он начал свою речь:

– Стыдно, граждане! Стыдно и преступно вели себя войска в бою. Не суметь дойти до неприятеля, не показать мощь и напор штыковой атаки нашей героической армии. Это предательство революции! Это трусость и измена! Пехота стоит прямо перед врагом, насрав в штаны и не смея сделать сотни шагов. Кавалерия, забыв про строй, вертится, как вошь на иголке, боясь обрушиться на смешную, всего-то в две шеренги выстроенную линию островитян. Представляю, как хохотали они, расстреливая возглавляемых вами трусов!

Сказано было на одном дыхании и голосом столь громким, что сделал бы честь любому оперному баритону.

Генерал схватил со стола лист бумаги, прочел и, сжав в кулаке, потряс им, как судья только что подписанным смертным приговором.

– Полторы тысячи! Полторы тысячи убитых! И две тысячи раненых, это только те, кого удалось вынести с поля боя.

Словно в подтверждение, в открытое окно донесся страшный крик из расположенного поблизости госпиталя – какому-то герою отрезали какую-то конечность. Сидевшего рядом с Кургелоном комиссара передернуло.

– Я не желаю командовать собравшимися под Кале трусами. Я немедленно отправляюсь в Париж просить прислать подкрепление. Настоящие войска, состоящие из людей, всем сердцем преданных делу революции! На время моего отсутствия командовать будет… – Он окинул взглядом присутствующих, будто принимал решение прямо сейчас. Остановился на седом пехотном полковнике с покрасневшим от услышанного лицом, указал пальцем. – Да, полковник Жерар, приказываю принять командование на время моего отсутствия. Принять все меры к освобождению Кале или хотя бы не позволить противнику выйти из города.

Полковник вскочил, вытянувшись и вскинув руку в воинском приветствии.

– Есть, гос… – Заметил краем глаза, как нахмурился комиссар Бонне, и тут же исправился: – Будет сделано, гражданин бригадный генерал.

– Конечно, будет. – Кургелон усмехнулся. – Так что командуй, а я ухожу, мне ехать пора.

И вышел, громко хлопнув на прощание дверью.

Жерар прошел к тому креслу, на котором только