Лекарь Фамильяров. Том 11 - Александр Лиманский

Десять лет, куртка не по погоде, застёгнутая до горла, хвост на резинке. Первая, кто привёл ко мне клиента. Человек, благодаря которому этот пет-пункт вообще не закрылся в первый месяц.

На руках она держала что-то маленькое, завёрнутое в кухонное полотенце.

— Здравствуйте, Михаил Алексеевич, — сказала Маша. — Посмотрите его?

— Конечно, проходи, — ответил я.

Я открыл дверь шире и отступил, пропуская её.

Она шагнула в освещённый холл, и я похолодел.

Маша шла ровно. Она смотрела строго перед собой, в одну точку где-то на уровне стойки, голова у неё при ходьбе совсем не двигалась.

Она не моргнула.

Я засёк это сразу. Ребёнок, вошедший с тёмной улицы в освещённое помещение, моргает сразу, это рефлекс, его нельзя отменить решением. Маша не моргнула ни разу, глаза у неё оставались широко открытыми и совершенно сухими.

— Маша, — сказал я. — Ты одна пришла? Мама знает?

— Мама на работе, — ответила она.

Ответила впопад, тем же голосом, каким говорила всегда. Странно.

— А как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Хорошо, — сказала Маша.

Она стояла посреди холла и держала свёрток. Куртка была застёгнута криво, на одну петлю выше, чем нужно.

Из коридора бесшумно вышел Пуховик.

Он остановился в трёх метрах, у стойки, и смотрел на полотенце у неё в руках.

Шерсть на загривке снежного барса поднималась медленно, по одному участку за раз, от лопаток к затылку.

— Он маленький, — сказала Маша, глядя мимо меня. — Он не ест.

Она приподняла свёрток, и край полотенца сполз.

Глава 16

Под полотенцем лежал серый котёнок.

Обычный, месяца полтора от роду, короткошёрстный, с крупными для такой головы ушами. Он был грязный, свалявшийся и настолько худой, что под шкурой читался каждый позвонок. Первое время я смотрел на него и думал про обезвоживание.

Потом он поднял голову и открыл глаза.

Радужки не было, склеры тоже. От века до века шли два ровных чёрных круга без блика и без дна. Свет в них уходил и не возвращался.

Я опустил взгляд котёнку на лапы.

Омутник. Детёныш омутного кота, вида, о котором я в Синдикате читал один закрытый обзор. Его выдавали под подпись, на сорок минут, в комнате без окон.

— Ксения, стой на месте, — сказал я. — Кирилл, назад, ко мне за спину.

Голос вышел тихий и такой, что оба выполнили команду до всяких вопросов. Я сместился на полшага, перекрывая им линию.

— Слушайте внимательно и не переспрашивайте. В глаза зверю никому не смотреть. Взгляд держим ниже подбородка. Если он поднимет морду, отворачиваемся и считаем до трёх. Работаем только по моей команде.

— А что… — начала Ксюша.

— Ниже подбородка, Ксения, — повторил я.

Маша стояла посреди холла и держала свёрток на согнутых руках, у самой груди. Смотрела она в пустоту над стойкой и, кажется, вообще не заметила, что в приёмной кто-то ещё есть.

Я подошёл к ней вплотную и очень мягко, снизу, потянулся ладонями под свёрток.

— Маша, дай-ка я его посмотрю, — сказал я. — Так будет удобнее.

Она отступила всем корпусом на шаг назад, без разворота головы, единого движения лицом, и прижала полотенце с котёнком к себе обеими руками. Шаг она сделала аккуратный, а всё остальное осталось неподвижным.

Руки я убрал сразу.

Отбирать было нельзя. Связь на детской нити рвётся только с той стороны, с которой поставлена, чужой рывок бьёт по опекуну, и десятилетнему ребёнку такой рывок обходится в нервную систему, а иногда и дороже. Об этом в закрытом обзоре было написано отдельным абзацем, с примерами, их я не забыл.

— Хорошо, — сказал я спокойно. — Держи его сама. Никто у тебя его не заберёт. Пойдём в кресло, тебе будет удобнее, и ему тоже.

Маша послушно пошла к креслу и села, продолжая держать свёрток на весу.

Денисов за моей спиной дышал через раз. Ксюша стояла, вцепившись в дверной косяк, и смотрела в пол.

— Это детёныш омутника, — сказал я вполголоса. — Омутный кот. Взрослый в природе почти безобиден, потому что охотится сам. А детёныш, если его бросили, выживает только одним способом. Он ловит взглядом первое крупное существо, которое над ним наклонилось, и вшивает ему одну-единственную команду.

— Какую? — прошептала Ксюша.

— Заботься обо мне любой ценой, — сказал я.

В приёмной стало тихо.

— Всё остальное у человека продолжает работать, — сказал я. — Ходит, говорит, отвечает на вопросы. Просто в голове стоит один приоритет, и он выше еды, сна, дома, страха, всего. Это не злая воля. У него нет злой воли, у него полтора месяца от роду и три дня без еды. Это инстинкт.

— А почему вы… — Денисов сглотнул. — Почему он вас не…

— Потому что он уже держит Машу. Ресурса на второго опекуна у него нет, он еле дышит.

Я подошёл к креслу и присел на корточки, глядя Маше на подбородок.

— Маша, ты как себя чувствуешь? — спросил я.

— Хорошо, — ответила она.

— Есть хочешь? — спросил я.

— Нет, — ответила Маша.

— Ты давно с ним ходишь? — спросил я.

— Надо было его спасать, — ответила Маша.

Тем же самым она ответила и на следующие два вопроса, голос у неё был ровный, её собственный, и от этого по спине шло холодом. Я знал эту девчонку с первого месяца работы. Она приводила мне клиентов, командовала во дворе мальчишками вдвое старше себя и один раз отчитала меня за то, что я неправильно держу её барсука.

Сейчас в кресле сидела она, отвечала её голосом, но ее самой здесь не было.

— Кирилл, готовь смотровую, — сказал я, поднимаясь. — Пелёнку, грелку, шприцы на два и на пять, физраствор, питательную смесь для новорождённых. И чистую хирургическую салфетку.

— Осмотр где? — спросил Денисов.

— Прямо у неё на руках начнём, а дальше посмотрим. По хорошему нужно перенести на стол, — ответил я.

Сначала я купил нам время.

Телефон мамы Маши у меня был записан ещё с весны, с истории про Тобика. Она взяла на втором гудке.

— Добрый вечер, это Покровский из пет-пункта. Не волнуйтесь, у меня всё хорошо. Маша ко мне зашла с