Лекарь Фамильяров. Том 11 - Александр Лиманский

Тем хуже для него.

Ненавидеть дурака унизительно. Ненавидеть умного противника можно с уважением, и вот эта разновидность ненависти долго держится и хорошо горит.

Она достала чистый бланк и стала писать.

Первый запрос уходил в оптовую базу, помесячная сверка отгрузок за двенадцать месяцев в адрес учреждения, с номерами партий. Второй, встречная проверка самого поставщика по линии лицензирования, основанием шли сомнения в достоверности первичной документации. Третий уходил в архив, поднять всё по объекту за время работы.

Штурмом это здание не берётся, она попробовала дважды. Значит, осада. Запросы, сверки, встречные проверки, каждая из которых сама по себе законна и безобидна, и любую из которых он обязан отработать в срок. Где-то на третьем месяце бумажный шов разойдётся. Он всегда расходится.

Она подписала три бланка, вложила их в папку для исходящих и убрала папку в сейф.

Перед уходом она подошла к подоконнику, где стоял фикус в керамическом горшке. Из шкафчика она достала мерную мензурку. Комарова налила в неё воды из графина ровно до отметки в сто миллилитров, вылила в горшок, ополоснула мензурку и поставила её на место, донышком к стене.

Свет она выключила в девятнадцать ноль-ноль. По графику.

* * *

К половине девятого стационар был готов.

Кушетка отодвинута к стене, свет приглушён, на столе разложено то, что подготовил Петрович, доступ, шприцы, ампулы с рабочей маркировкой. Сам он сидел на табурете у стола и в разговоры не вступал.

Панель в дальней стене была отодвинута. Вэллор вышел из проёма, прошёл к центру помещения и лёг, свернув хвост кольцом. За день он отоспался, и по тому, как ровно он держал голову, я видел, что ресурс у него сегодня есть.

Смолина висела на телефоне, с громкой связью и своим планшетом на другом конце.

Ксюша стояла у стеллажа с полотенцем в руках.

Оставалось привести пациента.

Он сидел на верхней полке, вжавшись в угол между стенкой и стопкой лотков, и оттуда объяснял, почему сеанс сегодня невозможен.

— Температура в помещении двадцать три градуса, — говорил Феликс. — При норме для процедур такого рода двадцать один. Отклонение два градуса, что для теплокровных с высоким метаболизмом критично.

— Норму ты сейчас придумал.

— Влажность не измерялась вовсе. Отсутствие замера влажности, это процедурное нарушение. Далее. Атмосферное давление за сутки упало на восемь миллиметров, а при падении давления снижается концентрация внимания, что для оператора, то есть для вас, недопустимо.

— Феликс, — не выдержала Ксюша.

— Далее, — продолжил Феликс. — Протокол предыдущего сеанса не оформлен надлежащим образом, а проводить второй при неоформленном первом, это товарищи, бардак и очковтирательство. Далее…

Он перечислил семь причин.

Я слушал все и считал, голос ровный, темп быстрый, лозунгов нет, ни одной цитаты из классиков. Феликс без лозунгов, это Феликс, у которого что-то не так.

— Хорошо, — сказал я, когда он закончил. — Семь причин записаны. А теперь честно.

Сова замолчала.

Молчала она долго. Ксюша за моей спиной перестала теребить полотенце.

— У всех там что-то есть, — сказал Феликс.

Голос стал тише на треть.

— У хамелеона был зал. Лампа, гул, коридор, стеллажи. У него отняли, но у него было. Я слушал протокол и понимал, что он рассказывает про место, в котором жил. — Он переступил на полке. — А у меня ничего. Я помню себя со склада на Обводном. До склада, ровное поле. Не темнота, товарищ Покровский, темнота, это хотя бы что-то. Именно ровное поле.

— Понимаю, — сказал я.

— Не понимаете, — он отвернул голову к стене. — Я боюсь, что там пусто. И боюсь, что не пусто. Оба варианта одновременно, и с этим невозможно работать, потому что от одного из них надо готовиться, а от какого, неизвестно.

Я сел на кушетку, чтобы оказаться с ним на одном уровне.

Дальше я говорил как врач, потому что врач у меня получается лучше всего. Вэллор рядом и держит канал, он умеет останавливать, Смолина на линии и видит показатели, доступ поставлен, препараты Петровича на столе, при первом же признаке перегрузки мы сразу прекращаем. У нас ни одного осложнения. Риск известен, управляем и мал.

Логика была безупречная. Она не работала.

Феликс вжимался в угол полки всё сильнее, и к концу моей речи между ним и стенкой не осталось воздуха.

Тогда Ксюша положила полотенце и подошла к стеллажу.

Садиться на корточки и тянуть к нему руки она не стала. Встала рядом с полкой, облокотилась на неё и заговорила вбок, в стену, как говорят с человеком, которому неудобно, когда на него смотрят.

— Феликс. Помнишь, ты первую неделю у нас не ел с руки?

Сова молчала.

— Ты ел только когда я отворачивалась. Я ставила миску, отходила к двери, стояла спиной и считала до ста. Ты думал, я не знаю, что ты ешь. А я слушала.

— Это была необходимая мера предосторожности, — сказал Феликс в стену. — В незнакомом расположении.

— Ага, — Ксюша кивнула. — Ты тогда тоже не знал, что у тебя за спиной. И ничего, живём.

Она помолчала. Потом продолжила.

— Слушай сюда. Что бы там ни было в твоей голове, хоть поле, хоть лаборатория, хоть кто ты там был до склада, ты останешься нашим Феликсом. Комендантом. С полкой, с протоколами, с довольствием и с орденом, который тебе Люба всё равно из фольги вырежет. Я это лично в любой протокол впишу, подпись поставлю и печать найду.

Феликс молчал.

Он молчал долго, и не спорил, он думал. Голова у него медленно повернулась от стены к нам, и он оглядел по очереди Ксюшу, дракона, лежащего посреди помещения, и стол с ампулами.

Клюв приоткрылся.

И в этот момент в дверь клиники постучали.

Стук был негромкий, с одинаковыми промежутками. Три удара, пауза, три удара.

— Половина десятого, — сказал Петрович. — Закрыто же.

— Кирилл, посмотри, кто, — попросил я.

Денисов вышел в приёмную. Я слышал, как он отпирает дверь и коротко о чём-то спрашивает. Потом он замолчал на середине фразы.

Вернулся он быстрым шагом.

— Михаил Алексеевич, — голос у него сел. — Подойдите.

За месяцы работы я слышал у Денисова разные интонации, включая ту, с которой он сообщал мне о вскрытой брюшине. Этой я не слышал.

Я пошёл, не задавая вопросов.

В приёмной горел дежурный