Лекарь Фамильяров. Том 11 - Александр Лиманский

— Двое, — сказал я. — На передержке по договору с заводчиком. Документы на обоих в третьей папке, чипы, родословные, договор.

Плюшка тем временем выбрала себе цель.

Молодой и Комарова её не интересовали. Она встала, подошла к сетке с той стороны, где стоял пожилой инспектор с портфелем и одышкой, села напротив него и включила на полную мощность урчание.

Пожилой инспектор постоял, опустил портфель на пол и присел на корточки перед сеткой. Лицо у него поменялось.

— Ишь ты, — сказал он. — Тёплая какая.

— Она греет, — сказал я. — По ним и порода называется.

— Тёплая, — повторил пожилой инспектор.

Он просидел у сетки ещё, поднялся, взял портфель и пошёл дальше. В чек-листе у него в тот день, я почти уверен, не появилось ни одной пометки в графе «замечания».

Комарова стояла в дверях и всё это видела.

— Осмотрели, — сказала она. — А теперь подсобные помещения и старый стационар.

В старый стационар она вошла первой.

Свежей краски и новых покрытий здесь не водилось. Тут была старая клиника, с которой всё начиналось: кушетка, два стеллажа, вешалка, дверь в мойку, в подсобку и дальняя стена.

Комарова прошла по помещению, меряя его шагами. Заглянула в мойку. Открыла подсобку, посветила телефоном в угол, закрыла. Дошла до дальней стены и остановилась.

Я стоял у входа, засунув руки в карманы халата, и не шевелился.

Она постучала костяшкой. Звук вышел короткий и глухой.

Ещё раз, левее, у самого стыка. То же самое.

Потом она приложила к стене раскрытую ладонь и медленно, всей плоскостью повела её вбок, до угла.

С той стороны стены, в двух метрах от её ладони, спал дракон. Он ушёл в сон в полночь и должен был проспать до вечера, мы лично договаривались.

— Стена капитальная, — сказала Комарова.

Это был не вопрос, поэтому я промолчал.

— Планировка соответствует техпаспорту, — сказал молодой инспектор, сверяясь со своей распечаткой. — Площади сходятся.

Пожилой сел на кушетку и рядом поставил портфель.

Комарова отошла от стены, я мысленно снял шляпу перед Алишером. Семьдесят тысяч по ночному тарифу окупились ровно в эту секунду.

— Документы на всех животных, находящихся на территории учреждения, — сказала она. — Всех.

— Ксения, третью папку.

Ксюша принесла папку, положила на кушетку рядом с пожилым инспектором. Комарова открыла её и стала перебирать листы.

Пуховик, чип, документы, взносы. Два греленя, чипы, родословные, договор передержки с подписью Жердева Тимофея Макаровича. Пухлежуй, чип, взносы. Шипучка, чип, взносы.

— Это всё?

— Нет, — сказал я. — Есть ещё пациент на амбулаторном лечении. Садок на подоконнике.

Комарова посмотрела на подоконник.

На подоконнике стоял садок размером с обувную коробку, а в садке сидела пчела.

— Что это?

— Пчела медоносная, — сказал я. — Магический пет первого уровня. Поступила в пятницу, извлечён подавляющий имплант, находится под наблюдением.

— На пчелу, — сказала Комарова, — тоже документы.

Я подал ей отдельный файл. Она открыла его и замолчала.

В файле лежала регистрационная карта и копия чипа-метки второго типа, для животных весом менее ста граммов. Замыкал пакет лист послеоперационного наблюдения за четыре дня, с ежедневными записями о двигательной активности и потреблении сиропа.

На пчелу у нас был пакет документов толще, чем на иную собаку. Оформляли мы его с Денисовым в субботу вечером, два часа, всерьёз, и всё это время я знал, зачем.

Молодой инспектор заглянул через плечо начальницы в лист наблюдений, прочёл строчку и издал звук, который постарался превратить в кашель. Комарова вернула мне файл и пошла в мойку.

Там она остановилась у сушилки и стала считать.

— Мисок восемь, — сказала она. — Кормушек шесть. Итого четырнадцать единиц посуды. Животных по вашему журналу, шесть. Как объясните?

Я открыл рот, но Любовь Степановна оказалась быстрее. Она возникла в дверях мойки, вытирая руки о полотенце, и заговорила первой.

— Так запасные же. У нас режим дробного питания на реабилитационных, шо ж вы, не знаете? Посуду каждый час меняем, грязную в мойку, чистую в работу. На одного зверя за смену три-четыре комплекта выходит. Оно и по регламенту так положено, по санитарии.

Комарова смотрела на неё некоторое время.

Регламента, на который ссылалась Любовь Степановна, не существовало в природе. Существовали общие санитарные требования, из которых при желании выводилось примерно что угодно, включая это. Сказано было с такой убеждённость в голосе, что молодой инспектор успел поставить галочку до всяких возражений.

Комарова достала блокнот и записала в него две строки.

Первая пометка за день.

— Перерыв двадцать минут, — сказала она. — Потом вернёмся к документации.

Служаки вышли во двор курить, Комарова села в свою машину и сразу заговорила по телефону.

Я вышел следом.

Пожилой инспектор с одышкой стоял под навесом на дальней стороне двора, курил и рассматривал ящики. На верхнем, в двух шагах от него, сидела сова.

Сова была крупная, с кисточками на ушах. Сидела она абсолютно неподвижно, слегка распушив грудь и уставившись в одну точку на стене дома напротив. Не двигалось на ней ничего, включая веки.

— Слушайте, — сказал пожилой инспектор, увидев меня. — А хорошая работа. Таксидермия высшего класса, я такие в музее видел. У какого мастера чучело заказывали?

— Ручная работа, — сказал я.

— Оно и видно. Перо к Перу.

Он затянулся и пошёл к машине, а я остался стоять.

Феликс не моргнул ни разу за всё то время, что инспектор стоял под навесом, и не моргал ещё какое-то время, после того, как хлопнула дверца.

Потом сова медленно повернула ко мне голову.

За неподвижностью я почувствовал сильное напряжение.

— Двадцать минут, — сказал я тихо. — Держись.

Из-за ящиков донеслось короткое, обиженное, но безупречно свинячье хрюканье.

* * *

В подсобке чай пили стоя.

Кружки держали в руках, чайник не выключали, дверь оставили приоткрытой, чтобы слышать приёмную.

— Ну? — сказала Любовь Степановна. — Докладывай.

Ксюша носила инспекторам во двор кофе, два раза, и со второго захода вернулась с новостями.

— Они там разговаривали! Я подошла, а они не заметили, ну то есть заметили, но не сразу. Тот, который постарше, с портфелем, он говорит второму, объект образцовый, чего мы тут четвёртый час сидим. А молодой ему, так, а начальница-то роет. А тот отвечает, роет, будто ей тут лично должны.

— Дословно так и сказал?

— Ну почти дословно!