Лекарь Фамильяров. Том 11 - Александр Лиманский

— Первая форма по реактивам, вторая по приборам, — продолжил Петрович, — была ещё третья, её отменили вместе с отделом.

— Совмещения? Подработки? Связи с сомнительными структурами? — добавил Феликс.

— В молодости шабашил. — Петрович отставил кружку, — с отвёрткой. Ходил по конторам, чинил приборы по договорам, у кого регистратор встал, у кого центрифуга подшипник съела. Вечерами и по субботам. Дочка родилась, денег не хватало.

— Перечень организаций, — спросил Феликс.

— Птица, — сказал Петрович, — их было штук тридцать за десять лет. Я тебе половину названий не вспомню, они и сами давно закрылись. Была среди них и та самая кафедра, про которую я доку рассказывал. Насмотрелся я в те годы всякого.

Феликс переступил лапами по столу. Дальше он помолчал.

— Вопрос вне протокола, — сказал он, — личный. Вы работаете здесь третью неделю. Вы видели дракона, говорящих, изъятие импланта и сеанс. Вы не задали ни одного вопроса. С точки зрения безопасности объекта это подозрительно.

Петрович хмыкнул.

Всё это время он работал руками, потому что праздными они у него не бывали. Снял с полки лоток, достал дверцу Нюшиной кормушки, которую вчера сдали в ремонт по жалобе на скрип, и принялся разбирать петлю.

— Слушай сюда, птица. Кто спрашивает, того потом спрашивают в ответ. Приходят люди, садятся напротив и говорят, расскажите, пожалуйста, всё, что вам известно. И человек рассказывает, потому что ему известно.

Петля разошлась на две части. Петрович дунул на ось, потянулся за маслёнкой.

— Лаборант, который сорок лет видит чужие анализы, спит спокойно ровно до тех пор, пока не знает, чьи они. Пробирка без имени, и хорошо. Пробирка с именем, это уже твоё дело, и оно с тобой останется. Я так живу сорок лет.

— Это скромность? — уточнил Феликс.

— Это квалификация, — сказал Петрович.

Ось встала на место. Петрович собрал петлю, подвигал дверцу, послушал. Скрипа не было.

Феликс наблюдал за этой операцией сверху, склонив голову набок.

— Ремонт вне сметы, — сообщил он, — безвозмездно. Занесено в личное дело отдельной графой, с положительной характеристикой.

— Занеси, занеси. — сказал Петрович.

За фальшстеной, через два помещения, тяжело вздохнул Вэллор.

Феликс развернулся на звук всем корпусом. Петрович посмотрел на часы, висевшие над дверью лаборатории.

— Половина третьего, — сказал он, — рано ему. Ворочается.

В косяк постучали. Алишер стоял в дверях с кофром, весь в белой пыли от гипсокартона, закончил он на час раньше срока.

— Готово. Идём смотреть.

Короб стоял. От пола до потолка, сплошная светлая плоскость, в которой стык двери угадывался только на просвет, и то если знать, где искать. Алишер провёл ладонью по шву и отступил.

Петрович подошёл, примерился и ударил кулаком в середину плоскости.

Звук вышел глухой, короткий, без всякого отзвука, такой, какой даёт полуметровая кладка. Он ударил ещё раз, в стороне от первого, и третий раз внизу, у самого плинтуса.

— Монолит, — сказал он.

— Виброподвесы, — ответил Алишер, — и шумка в два слоя.

Петрович кивнул. Алишер кивнул в ответ и пошёл собирать инструмент.

* * *

Понедельник я закончил генеральным прогоном.

Прошёл маршрутом комиссии, медленно, от крыльца, останавливаясь там, где остановились бы инспекторы.

В холле стояли уголок потребителя с лицензией под стеклом и часы приёма. В книге отзывов лежали две записи, обе благодарственные и настоящие. Дальше по маршруту шли смотровые.

Новое крыло встретило свежей краской и запахом, который к утру должен был выветриться, а если не выветрится, сойдёт за подтверждение недавнего ремонта. Коридор был перекрашен целиком, и то место, где Ксюша с Саней сводили линию от пола до потолка, я нашёл только потому, что о нем знал.

Послеоперационная палата стояла пустой и вымытой. Кушетка застелена, штатив в углу свободен. Ни пса, ни листа наблюдений на стене.

Журналы Денисов разложил на стойке заранее, в том порядке, в котором их спросят. Кассовая книга Любови Степановны лежала рядом так ровно, что её хотелось сфотографировать.

Старый стационар я оставил напоследок.

Я подошёл к дальней стене, стукнул костяшкой в трёх местах и ударил ладонью. Звук был глухой.

Хорошо, Покровский. Одна сторона тупика закрыта.

Строевой смотр Феликс провёл сам, я в него не вмешивался.

— Учебная тревога! — объявил комендант, — режим радиомолчания, вводная. В помещение вошли посторонние. Ваши действия!

Нюша молчала. Она молчала с субботы, авансом, помня про яблочный паёк, и на вводную отреагировала тем, что молча легла на пол и закрыла глаза.

— Отставить изображать труп, — потребовал Феликс, — вы обычное животное, а не жертва режима. Ведите себя как свинья.

Нюша открыла один глаз, подумала и захрюкала. Хрюканье вышло настолько фальшивым, что Пуховик поднял голову.

— Достоверность низкая, — вынес Феликс, — но лучше речи. Принято. Хамелеон!

Хамелеон не отозвался.

Его искали несколько минут. Ксюша осмотрела стеллаж, Саня простучал подоконник, я дважды прошёл вдоль стены и ничего не увидел. Паскаль отозвался сам, когда чихнул от краски. Сидел он на дверном косяке, в двадцати сантиметрах от моего локтя, и повторял фактуру дерева вместе с сучком.

— Эталон конспирации, — сказал косяк с достоинством, — прошу отметить в протоколе.

— Отмечено, — сказал я, — вторник проведёшь на этом косяке.

Ночевать я остался в клинике, в ординаторской, на диване. Перед тем как погасить свет, я зашёл в старый стационар и постоял у стены.

Ответ пришёл сразу, коротко и глуше обычного, дракон уже уходил в сон.

«На время комиссии я сплю. Глубоко, до вечера. Пуховик страхует, он разбудит тебя раньше, чем я подам голос».

— Спасибо.

«Удачи, Покровский».

От двери пришла ровная тёплая волна.

«…я тут… спи, вожак… завтра трудный день у тебя…»

Утро вторника началось за два часа до открытия.

К девяти клиника выглядела так, как выглядят клиники в рекламных буклетах, которых у нас никогда не было. Любовь Степановна заняла пост за стойкой в отглаженном халате.

Смолина приехала от своего пациента с утренней сводкой в планшете, оболочка Ядра пятьдесят три процента, динамика ровная, пёс просится гулять. Ксюша расставила на стойке журналы по второму разу, потому что первый раз показался ей недостаточно ровным.

Денисов встал у двери с папкой в руках, бледный до зелени и с прямой спиной.

— Опись сверху, — сказал он мне, — всё по разделам. Я готов.

Звонок в дверь раздался ровно в девять ноль-ноль. Минута