Капралъ - Геннадий Борчанинов

Пересчитывал я всех, регулярно, как учил меня Иваныч. Двадцать пять у Шестакова, двадцать два у Григория. Шестаков спокойно и сосредоточенно точит тесак, Григорий проверяет кремни у капральства. Мой взгляд он заметил, кивнул. Темников вполголоса отчитывает какого-то молодого за оборванные пуговицы, у него двадцать четыре бойца, у Жукова — двадцать шесть. Жуков наигранно посмеивается, но было всё равно видно, что ему не по себе перед битвой.

Я прошёлся и пересчитал ещё раз. Сначала цифры не сошлись, но потом от ручья вернулся водонос и всё стало ровно. Патроны розданы давным-давно, но я на всякий случай выдал ещё, забрал излишки у раненых и нестроевых и распределил по капральствам. Стрелять придётся много, так что лучше бы позаботиться о боеприпасе.

Солдаты же пока заботились о себе. Перематывали портянки, меняли кремни, чистили ружья. Я заглядывал в сосредоточенные лица, понимая, что завтрашний день переживут не все. Каждого я знал в лицо и по имени, знал кто из них храбр, а кто труслив, на кого можно положиться, а кого хоть плетями бей. И ясное холодное понимание, что завтра их станет меньше, ни на минуту меня не покидало.

Когда вся рота была посчитана и дел на сегодня больше не осталось, я присел на ящик у обоза. Пальцы сами полезли за пазуху, я достал старый замусоленный Псалтырь, перешедший мне от Никодима. Света костров хватало, чтобы видеть буквы, и я раскрыл его наугад. Тридцать четвёртый, псалом Давида. Я читал чуть расплывшиеся строки и не видел текста, я думал о том, что спокойной службы, обещанной мне профосом, нет и быть не может. Хоть на сержантском, хоть на офицерском месте.

— Василий Петрович, вслух почитаешь? — попросил Егорка, заметив меня с книгой.

Я посмотрел на него. Подтянутый, аккуратный, молодцеватый, уже не похожий на того сопляка, пришедшего вместе со мной в рекруты. Настоящий мужчина, бравый солдат.

— Почитаю, — кивнул я. — Садись.

Вокруг нас постепенно собрались остальные, притихли, стянули шляпы. Я читал негромко, как для себя, но слушали все, и слушали внимательно, думая каждый о чём-то своём. Слова были старые, наполовину непонятные даже здешним, но каким-то неведомым образом от них становилось чуть легче на душе. Мужики шевелили губами вместе со мной, крестились порой. Здесь вера была неотъемлемой частью жизни, и мне вдруг вспомнилось первоначальное значение слова «церковь». Не домик с крестом на крыше в форме луковицы, а объединение людей. Вот и мы тут сидели рядом, плечом к плечу, и умирать завтра пойдём тоже плечом к плечу. А поодиночке все пропадём.

Дочитал, закрыл книгу, убрал обратно за пазуху. Солдаты разошлись молча, каждый к своему костру, а когда большинство разбрелось, ко мне подсел Иваныч. Уселся рядом, покряхтел, держась за спину, протянул мне флягу.

— На хоть, горло смочи, — сказал он. — Не казённое, своё. По глоточку можно, для сугреву.

Я взял фляжку, отхлебнул. Горло зажгло, внутрь ухнул горячий комок, растекаясь приятным теплом по телу. Я поморщился, крякнул, вернул флягу Иванычу.

— Страшно, да, Вась? — тихо спросил старик.

— Ну а как же, — вздохнул я.

— Вот и мне страшно. Всю жизнь воюю, а всё одно, каждый раз, как в первый, — признался он.

Помолчали немного, вслушиваясь в перекличку часовых и ржание лошадей в темноте. Костёр потрескивал, разбрасывая оранжевые искры.

— Ты это… Если завтра меня, ну, мало ли что вдруг, ты это… Не убивайся, я-то пожил уже, повоевал, грех жаловаться, — сбивчиво заговорил Иваныч. — Это ты молодой, тебе ещё жить да жить, ты на штыки грудью не лезь, понял? Выживи завтра. Чтоб было кому потом старика вспомнить.

— Ты это брось, Тимофей Иваныч, — хмыкнул я. — Не родился ещё тот пруссак, который тебя в бою одолеет.

Старик горько усмехнулся. В бой вступать ему больше и не придётся, во время битвы он будет торчать при обозе, с остальными нестроевыми.

— Может и так, — сказал он. — А всё одно, вперёд не лезь. Зазря не подставляйся, не геройствуй, и без тебя героев хватит. Ты сержант теперь, твоё дело ротой командовать, а не в строю из ружья палить.

— Да знаю, — проворчал я.

— Всё-то ты знаешь. А всё равно лезешь, — ответил он. — Ладно, спать ложись, завтра день долгий. И я пойду.

Он поднялся, опираясь на моё плечо, и побрёл к своей повозке, а я немного посмотрел ему вслед.

Потом лёг и я, прямо на земле, не разуваясь и не снимая амуниции, с оружием в руках. Сон долго не шёл, и я глядел в августовское небо, густо усыпанное звёздами, вспоминая прошлый год и Гросс-Егерсдорф. В какой момент я превратился из обычного городского жителя в солдата и командира? Наверное, как раз там. Прошлая жизнь казалась теперь каким-то далёким сном, мимолётным видением. А вот вонь пороха и лязг железа — это было здешнее, настоящее, и ничего другого и никого другого у меня теперь больше не было. Только эти девяносто семь разгильдяев, храпящих вокруг. Они, наверное, и стали теперь моей семьёй, хотя вслух я этого бы ни за что не произнёс.

Незаметно для себя я всё-таки задремал, снилась какая-то дрянь, то бывшая жена в гусарском мундире, то Никодим в лесу под сосной, то я косил наступающую армию из станкового пулемёта. Проснулся с колотящимся сердцем, взмокший, ещё до рассвета.

— Ты, Василий Петрович, во сне воевал или наряжался? — спросил меня Сенька из темноты.

— Чего? — не понял я.

— То патронов требовал, то ленту новую, да ругался матерно, — захохотал он. — Вот и думаю, воевал или наряды мерил!

Объяснять я ему ничего не стал. Некогда стало объяснять, потому что ударили барабаны, сперва в одном полку, потом в другом, и дробь покатилась по всему лагерю. Заиграли флейты, загорланили унтеры, забегали офицеры, несмотря на то, что небо ещё только начинало светлеть.

— Рота, подъём! — заорал я. — В ружьё!

Мужики поднимались один за другим, кряхтя, зевая, торопливо строясь и поминая пруссаков недобрым словом. Заспанные и помятые, через несколько минут они все уже были готовы к бою. Я оглядел построенную роту, и снова почувствовал, как в горле встал ком.

Армия поднималась, полк за полком.