Капралъ - Геннадий Борчанинов

— Назад! Отходим! — прокричал я.

Даже заряжать фузеи было некогда. Отходили организованно, ощетинившись во все стороны штыками.

Поискал взглядом капралов. Григорий тут, рядом, Шестаков, которого сбила лошадь, ковылял внутри строя, опираясь на фузею. Двух других видно не было.

— Темников где? Жуков где? — спросил я.

— Жуков у знамени, Темникова зарубили, господин сержант! — отозвался кто-то из солдат.

Я выругался. Ладно, и так управимся.

Мы отходили назад, туда, как мне казалось, должно быть безопасно, чтобы спокойно перезарядить ружья и построиться. За дымом виднелись наши, кажется, казанцы, и я приказал взять правее, чтобы не выскочить прямо на них.

А потом я увидел, как казанцы поднимают фузеи.

— Огонь! — визгливо приказал кто-то из-за их спин, и я судорожно вдохнул, понимая, что стрелять они собрались по нам, приняв нас в дыму за пруссаков.

Я не успел ничего ни сделать, ни приказать, громыхнул залп, и пули, предназначенные для немцев, просвистели над нами. Несколько человек из первой шеренги упали наземь.

— Свои, свои! — заорали солдаты. — Троицкие!

Крик потонул в грохоте пушек и стонах раненых. В прошлом году мы смеялись над тем, как пруссаки стреляют по своим же, теперь нам было не до смеха.

— Ложись! — заорал я.

Казанцы дали ещё залп. У страха глаза велики, а в такой суматохе и подавно.

— Не вставать! Ползём! Туда, в ложбину! — приказал я, указывая протазаном.

Ни о каком строе уже не могло быть и речи. Мы ползли мимо убитых и раненых, мимо павших лошадей, по грязи и крови, прочь из сектора обстрела. Сердце бешено колотилось, и я думал, как быстро может всё поменяться на поле боя. Вот мы, воодушевлённые, идём на врага, как триумфаторы, а вот мы ползём через болото в жалкой попытке спастись от огня своих же перепуганных соседей.

Ползти пришлось довольно долго, и там повезло, что к нам не нагрянула кавалерия и не затоптала нас лошадьми, мы уползли в ложбину, прикрывающую нас и от пруссаков, и от казанцев.

— Фузеи проверить, зарядить, — приказал я, бегло осматривая остатки роты.

Я насчитал четыре десятка вместе с легко ранеными, и сперва даже не поверил, что людей осталось так мало. Пересчитал снова. Это уже не рота, а взвод. Понятное дело, что большая часть потерялась по дороге или отошла с Жуковым, но всё равно, зрелище жуткое. Чумазые, грязные, оборванные солдаты сидели в ложбине, торопливо заряжая фузеи, а я думал, что делать дальше.

Вариантов, на самом деле, не так уж много. Искать своих, прорываться к полку. Иначе очередной налёт кавалерии нас просто раздавит, в такой баталии малые подразделения не живут. А нас в этой ложбине — малая горстка, и мы нихрена не спартанцы.

Я ещё раз посмотрел на остатки роты. К нам прибились ещё и чужие — три кексгольмца, гренадёр, сопляк-барабанщик с одними только палочками и молодой капрал из шуваловских. Сорок шесть человек в строю, если считать и их тоже. Ладно хоть пруссаки к нам не присоединились в этом хаосе.

— Пойдёте с нами, это приказ, — сказал я. — Кто драться не может — тащите раненых.

Возражений не нашлось ни у кого. Поодиночке тут можно только бесславно и бестолково погибнуть, и все это понимали.

Я высунулся, пытаясь рассмотреть хоть что-то в густом вонючем дыму. Кругом творилось настоящее безумие, пушки и мушкеты палили без остановки, вдалеке гарцевали кавалеристы, кричали раненые и умирающие, офицеры и унтеры выкрикивали команды на русском и немецком. Никогда я ещё не видел такого ожесточённого побоища. Вокруг умирали люди, и в воздухе пахло смертью.

Но и оставаться на месте, как зайцы под кустом, было нельзя. Здесь нас тоже может настичь кавалерия.

— Друг друга из виду не выпускать! — приказал я. — Все за мной!

Снова приходилось строить из себя супермена, полностью уверенного в своей правоте, лишь потому, что приказы неуверенным робким голосом никто слушать не будет. А если не будут слушать — сгинем все, и я тоже. Они шли за мной, чтобы выжить, и я вёл их за собой, чтобы выжить.

Я повёл остатки роты туда, где, как мне казалось, должен был находиться Троицкий полк. В дыму всё перемешалось, в хаосе битвы армия развалилась на отдельные случайные отряды, сражающиеся с неприятелем сами по себе, а не как часть единой структуры.

Иногда, когда ветер развеивал дым, можно было различить обозы и опрокинутые телеги, солдат, бегущих к ним. Вот и мы шли в ту сторону, но не бегом, а быстрым шагом, держась рядом друг с другом. И даже так часть людей умудрилась отстать и потеряться.

Возвращаться за ними я запретил, пусть это было и тяжело, возвращаться — значит потерять и всех остальных.

Вместо обозов мы вышли к артиллерийской позиции, потому что приняли орудийные передки за часть обоза и свернули к ним. Вокруг царила разруха, лежали убитые лошади-тяжеловозы, горели зарядные ящики, одно из орудий лежало опрокинутым на боку. Несколько канониров торопливо пытались развернуть гаубицу.

Один из артиллеристов испуганно выставил перед собой тяжёлый банник, едва завидев нас.

— Свои! Троицкие! — я поспешил его успокоить, и он с тяжёлым вздохом опустил дрын.

— Ох, братцы… — выдохнул он.

Артиллеристов тут осталось пятеро при трёх орудиях, двух секретных шуваловских гаубицах и одном единороге. На них кавалерия тоже налетела, и едва батарею не разгромила, но сюда вовремя подоспели наши гусары и пруссаков прогнали. Вот только от батареи осталось всего-ничего, кого-то посекли, кто-то убежал. Остались эти пятеро, простые канониры. Всех командиров убили, даже капралов не осталось.

— Мы идём искать своих, — сказал я. — Айда с нами. Вам здесь не удержаться.

— Не можем, господин сержант, — ответил канонир. — Орудия секретные, неприятелю оставлять никак нельзя.

Я выругался себе под нос.

— Рота, становись, — приказал я.

Чумазые усталые солдаты покорно встали в строй. От всей роты осталось три десятка человек, и это вместе с пришлыми. Двадцать девять, если быть точным. Остальные убиты, ранены или потерялись. Я прошёлся вдоль строя дважды, пересчитывая людей и заглядывая в лицо каждому. На лицах читался страх, но в то же время я видел, что эти люди в меня верят. В то, что я способен вытащить их из этой передряги.

И я мог попытаться.