Капралъ - Геннадий Борчанинов

Светало быстро, из серой мглы понемногу показывалось поле, а на дальнем его краю угадывалось движение прусских полков. Они строились нам навстречу, ровные, как по линейке.

А потом со стороны пруссаков ударили пушки.

Глава 22

Первое ядро плюхнулось в болото с громким плеском, забрызгав первую шеренгу второго батальона жидкой грязью. Над прусскими позициями друг за другом мелькали вспышки и курился белый дым, началась артиллерийская подготовка.

Сначала все ядра уходили в молоко, но пристрелялись они быстро, и уже вторые-третьи залпы принесли свои плоды. Над строем прокатились истошные вопли.

— Держать строй, стоим! — рявкнул я.

Наши пушки ударили в ответ, пытаясь заткнуть прусскую батарею, но у Фридриха позиция была куда выгоднее нашей.

Сердце гулко бахало в груди, я стоял, сжимая протазан и глядя на далёкие прусские ряды. Король нас обманул, перехитрил. Его армия маршировала почти всю ночь, чтобы обойти нас и выйти с юга, так что весь план баталии изменился. В этом плане мастерству Фридриха можно было только позавидовать, он фактически перевернул доску. Всё по Сунь Цзы, хотя я сомневаюсь, что прусский король его читал.

Совсем рядом плюхнулось ядро, по нашей роте прокатился дождь из комьев земли, и кто-то даже вскрикнул от неожиданности, подумав, наверное, что это осколки.

— Стоим! — напомнил я.

Без приказа куда-то идти — сущая глупость, и моей задачей, как сержанта, было эту глупость пресекать, так что я оглядывал свою роту внимательным взором. Построены мы были в две шеренги, и я мысленно возносил хвалы Господу, что какому-нибудь лампасу не вздумалось построить нас в каре. А то одного меткого попадания хватило бы, чтобы уполовинить роту.

Артподготовка тем временем продолжалась. Одно из ядер прошло по пологой траектории и покатилось по земле, как шар для боулинга, и мальчишка-барабанщик из первой роты попытался остановить его ногой.

— Стой! — рыкнул на него фельдфебель, но было уже поздно.

Ядро оторвало мальчишке ногу и покатилось дальше, лишь немного замедлившись, а барабанщик рухнул наземь с истошным воплем. Мы все поморщились, глядя, как его спешно уносят в тыл, на операционный стол Карлу Францевичу.

Другое плюхнулось точно в стык между нашим полком и Обсервационным корпусом, убив сразу нескольких человек. Ещё одно попало точно в лошадь одного из офицеров, того выбило из седла, но уже через несколько секунд офицер встал, ошарашенный, но совершенно невредимый, чего нельзя было сказать о его лошади.

Стоять под обстрелом и изображать из себя хладнокровного унтер-офицера, сделанного из стали, оказалось неимоверно тяжело. Я стискивал зубы, чтобы они не стучали от страха, сжимал протазан так, что белели пальцы. Грозно зыркал по сторонам, заставляя людей оставаться на местах. Время тянулось, как густая патока, медленно, будто насмехаясь над нами, вынужденными стоять под огнём.

Можно было только надеяться, что в прусских шеренгах творилось в точности то же самое, и что наши пушки бьют метко, а не просто портят воздух.

Больше всех от огня страдало правое крыло армии, расположенное как раз напротив прусской батареи. Их косило ядрами, на место павших тут же вставали новые солдаты, и дошло уже до резервов, хотя бой, по сути, ещё и не начинался. Наш полк, Троицкий, располагался в центре, во второй линии, и поэтому достреливали до нас нечасто, но этого всё равно хватало, чтобы артподготовка вселяла страх.

Я снова пересчитал своих. Девяносто пять, двоих убило шальным ядром, оба стояли друг за другом, и ядро вынесло обоих. На их место тотчас же шагнули другие, и всё. Пока горевать было некогда, не до того.

Периодически я косился на солнце, замеряя, сколько оно успело проползти по небу. Казалось, что мы стоим под огнём уже целый день, хотя проклятое солнце едва сдвинулось со своего места.

— Господи, помилуй мя грешнаго, Господи помилуй, Господи помилуй… — забормотал один из солдат Шестакова, начал мелко и часто креститься.

Он даже не успел договорить молитву, на прусской батарее мигнула вспышка, и ядро угодило прямо ему в ноги, подбрасывая вверх, как изувеченную куклу. От ужаса у меня перехватило дух, но я тут же опомнился, увидев брешь в нашем строю.

— Строй держать, негодяи! — рявкнул я, и на место убитого встал следующий.

Я заметил испуганные и тревожные взгляды солдат и буквально нутром почувствовал, как ещё на шаг отдалился от них. Превратился в командира, в страшного унтера, которого боятся больше, чем неприятеля.

Первая линия, Кексгольмский полк, что стоял перед нами, страдал гораздо сильнее. Они ближе к пруссаку, они в низине, и прусская артиллерия избивала его, как только можно. Нашим соседям, Казанскому полку, повезло больше, их от пушек пока закрывал гребень холма, и прицельно по ним не били, к ним прилетали только случайные ядра.

Построение бестолковое, на самом деле, не предназначенное, чтобы встречать армию с юга. Фермор не знал, откуда ударит пруссак, и поэтому выстроил полки так, чтобы быть готовым отражать удар с любой стороны. По сути, заперев нас между болотом и оврагами. Отступать некуда. Можно только идти вперёд и побеждать, но я сильно сомневаюсь, что именно в этом состояла стратегия Виллима Виллимовича.

Я нашёл в себе силы пройтись вдоль наших рядов, напустив на себя самый беззаботный вид, будто гулял по набережной с барышней под руку, а не шёл под артиллерийским огнём. Потому что иначе рота подумает, что всё потеряно, побежит, за ней — полк. За полком — армия. И пусть я знал, что гораздо лучше и безопаснее будет укрываться в складках местности, рассыпаться, лечь, всё равно шагал гордо и прямо, и от солдат требовал стоять прямо.

Одному из своих даже так и сказал.

— Кому кланяешься, Фома? Пруссаку кланяешься⁈ — рыкнул я, проходя мимо первого капральства. — Прямо стой, смирно!

Солдат покосился на меня, кивнул, и на какое-то время перестал вздрагивать и приседать при каждом выстреле. А я пошёл дальше, думая, что и сам бы рад зарыться в землю, чтобы ни одно ядро не достало, лечь, окопаться, накрыться с головой и хотя бы в мыслях оказаться как можно дальше отсюда, где бахают пушки и воняет скотобойней.

Капитан Далевский сидел в седле, напряжённо вглядываясь в прусские линии, его лошадь испуганно стригла ушами и переступала на всех четырёх ногах. Он мимоходом взглянул на меня, коротко кивнул, и я понял, что