Капралъ - Геннадий Борчанинов

добралась пехота, и по горстке храбрецов начали стрелять с двух сторон. Я успел увидеть только, как они разворачиваются, чтобы дать отпор, а потом всё затянуло плотным пороховым дымом.

Хотелось послать кого-нибудь к ним на помощь, но если снять хоть одного с батареи, пруссаки захватят орудия. Да и я не мог издать ни звука, только тихо сипел. Я осторожно ощупал себя, крови не было, хотя боль накрывала меня волнами, каждый вдох давался через силу, и дышать приходилось поверхностно, мелко и часто. Но я был жив, и это главное.

— Живой! — крикнул кто-то. — Живой сержант!

Но сражаться я пока не мог. Даже встать пока не мог, хотя моя помощь точно бы пригодилась. Вокруг свистели пули и кричали люди, бахали ружья и лязгала сталь. Небо уже темнело, опускались сумерки, хотя я не знал, из-за дыма это или мы и впрямь дрались уже весь день.

Вскоре всё стихло. Стреляли теперь только где-то вдали, да и то это были не залпы, а скорее одиночные выстрелы, хотя я не радовался. Может, это всего лишь передышка. Я встал, цепляясь за край телеги и скрипя зубами от боли, оглядел остатки своего воинства. На их лицах помимо крайней степени усталости читалось неподдельное уважение — не каждый сможет встать после попадания пули. Целых и невредимых у меня осталось всего пятеро, ещё трое легко ранены и могут сражаться. Остальные ранены тяжело или убиты.

Я молча раздал остатки патронов, я не верил, что всё закончилось. Не могло закончиться, не настолько пруссак труслив, чтобы оставить нам батарею, когда нас тут едва ли десяток, а их — целые полчища.

— Егора позовите, — тихо выдавил я.

Громко говорить я не мог.

— Его-о-ор! — гаркнул Трифон.

Тишина.

— Пусть возвращаются, — сказал я.

Гусар нигде видно не было. Парни свою задачу выполнили.

Спустя несколько минут из дыма вышли трое, ещё двоих несли ранеными. Последним шёл Филимон, по всей видимости, приняв командование.

— Удержали, господин сержант, — выдохнул он.

Я посмотрел на него и кивнул. И мы батарею, похоже, удержали. Пруссаки отходили в сумерках, на поле опускалась вечерняя прохлада. Я сел, прислонившись спиной к опрокинутой гаубице, прикрыл глаза и вздохнул.

— Егор где? — спросил я.

— Убит. Последним отходил, вытащить не смогли, — сказал Филимон. — А вы-то как уцелели? Я слышал, что тоже убило.

Я сунул руку за пазуху, пошарил там немного. Вытащил старый Псалтырь, в обложке которого застряла круглая свинцовая пуля. Самому не верилось, и я даже ковырнул пулю ногтем.

— Это вас, господин сержант, Никодим уберёг, — сказал Трифон. — С того свету, значится.

Не зря, выходит, я этот Псалтырь целый год таскал. Вот только на душе всё равно было тяжело. И от того, что я отправлял людей на смерть, и от того, что не знал, чем закончится баталия. Победили мы вообще или проиграли.

Глава 25

Темнота опустилась на поле под Цорндорфом. Тишина — нет.

Хрипели умирающие, стонали раненые. Издалека доносились редкие выстрелы из мушкетов, один раз прозвучал даже пушечный выстрел. Солдаты перекликались между собой, выясняя судьбу подразделений и своих товарищей, унтеры и офицеры выкрикивали приказы, пытаясь собрать людей.

Страшнее всего кричали раненые лошади. Если от криков на русском и немецком языках ещё можно было отстраниться, то жалобное ржание — как ножом по сердцу.

— Ранетым помочь надобно… — сказал один из кексгольмских, единственный уцелевший из их троицы, двое других были ранены.

Он встал на ноги, опираясь на ствол фузеи, и я легонько стукнул его древком протазана.

— В полный рост не маячь, — проворчал я.

— Так не стреляют же! — сказал он.

— А выстрелят — поздно будет, — сказал я.

Возразить ему было нечего, и он, испустив тяжёлый вздох, пошёл к своим раненым, низко пригибаясь и придерживая шляпу.

Грудь болела при каждом вдохе и выдохе, ребро поломано. Оттого я не мог говорить громко или кричать. Приходилось тихо ворчать, чтобы все затихали и прислушивались, и тем удивительнее было понимать, что солдаты и впрямь затихают и слушают. Одиннадцать человек, если считать легко раненых и приблудных. Всё, что осталось от целой роты.

— Стой, кто идёт! — гаркнул часовой, поставленный всего пару минут назад.

Не зря поставил.

— Свои! Обсервационного корпуса полевая артиллерия, поручик Смирнов! — ответили из темноты.

— Пропустите, — приказал я.

В конце концов, неприятелю игры с переодеваниями сейчас ни к чему.

— Вы тут, что ли, батарею сберегли? — спросил поручик, усталым взглядом окидывая нашу позицию. — А вы чьих будете? Кто командир?

Я поднялся во весь рост, вопреки собственным приказам.

— Троицкого полку третья мушкетёрская рота, ваше благородие, — сказал я. — Сержант Гусев.

— Ну вы, сержант, даёте, — цыкнул зубом офицер. — Гусев? Троицкого полку? Запишу. Так, а тут что? Опрокинута просто? Ага…

Он осматривал батарею так, словно мы должны были вернуть её в целости и сохранности. Нет, так-то оно, конечно, понятно, ответственность за вверенное имущество, к тому же секретное, никуда не делась. Но осадочек у меня оставался.

— Ваше благородие! А вы, случаем, не знаете, где наши? Троицкие, — спросил я.

Поручик махнул рукой куда-то в сторону. Примерно туда, где виднелся обоз, или около того. В любом случае, язык до Киева доведёт, найти своих теперь уже не проблема. Вот если бы тут опять гарцевали прусские гусары, тогда да.

Надо идти и искать, раз уж здесь наша помощь больше не требуется.

— Ну, братцы, пора нам, значит. Так, раненые… Кто идти не может, понесём, носилки сейчас сделаем… — сказал я.

— А с убитыми что? — спросил Филимон.

— Пока ничего, ими уже с утра похоронная команда заниматься будет, — вздохнул я. — И не дай Бог в эту команду попасть.

— Завоняет к утру-то, — сказал Трифон.

— А ты не нюхай, — сказал я. — Епанчу давай лучше, на носилки.

К нам подошли уцелевшие артиллеристы, капрал Волков, кексгольмцы.

— Ну, дай вам Бог, братцы, — протянул мне руку Волков. — Не дали погибнуть и орудия сберегли.

— Сочтёмся, — бросил я, пожимая руку.

Ещё раз оглядев позицию и пересчитав солдат, я отдал приказ выступать. Шарахаться ночью по полю боя, конечно, не самая лучшая идея, но и оставаться нельзя. Всё ещё неясно было, кто победил