Капралъ - Геннадий Борчанинов

— Да, Гусев у нас такой, — хмыкнул полковник.

— Этого знать не могу, а вот что он оборону организовал и неприятеля до темноты к батарее не подпускал, об этом свидетельствую, — сказал Смирнов. — Гаубицы сохранил, вот что главное, а то за эти гаубицы с нас его сиятельство граф Шувалов лично бы головы снял.

Упоминание всесильного графа подействовало отрезвляюще на всех, даже на Ефимова.

— В общем, благодарность, — поручик вытащил из-за пазухи сложенную вчетверо бумагу и протянул полковнику. — Полку вашему и сержанту. От начальника артиллерии Обсервационного корпуса.

Прониклись, это было видно, даже Бессонов закивал, лично забирая бумажку и подслеповато щурясь на мелкие строчки.

— За сим откланяюсь, господа. Дел по горло, — виновато улыбнулся поручик.

— Да-да, ступайте… — рассеянно сказал Бессонов.

Смирнов хлопнул меня по плечу, улыбнулся во всю ширь и вышел, вновь оставляя меня наедине с командирами. Он даже и не понял, что только что перевернул всё с ног на голову.

Бессонов прочитал реляцию, передал Мейендорфу, тот тоже прочитал, отдал Рамзаю.

Несколько секунд в палатке висела тягучая звенящая тишина. Первым её нарушил Ефимов, поручик шмыгнул носом.

— Приказ он, однако, всё равно нарушил, — сказал Ефимов. — Должен быть наказан.

Я покосился на него. Поручик хотел выгородить себя, чтобы никто не мог сказать, что это его приказ развалил строй.

— Непременно, — сказал Рамзай. — Но это объясняет, почему он задержался до темноты и к знамени не вернулся.

Мейендорф жестом затребовал реляцию обратно, перечитал ещё раз.

— Сколько пушек было? — спросил он.

— Гаубицы, ваше высокоблагородие, — поправил я. — Две гаубицы и единорог. Кабы не они с картечью, порубили бы нас. Пруссаки навалились, пехота, гусары, отойти никак нельзя было.

— Сколько пруссаков? — спросил подполковник.

— Не могу знать, не менее двух рот, — сказал я. — И гусар полуэскадрон.

Офицеры недоверчиво переглянулись.

— А вас сколько было? — спросил Бессонов.

— Двадцать девять вместе с канонирами и приблудными, — ответил я.

Взгляды стали ещё более недоверчивыми.

— И вы с тремя десятками людей остановили две роты неприятеля? — хмыкнул Рамзай.

— Так точно, ваше высокоблагородие, — равнодушно сказал я.

— В реляции так и написано, — взмахнул листком Мейендорф. — Оснований не доверять начальнику артиллерии корпуса нет.

— Это нам пригодится, — протянул командир полка. — Про обоз разграбленный и без нас напишут, расследование будет, головы полетят. А мы, значит, про подвиг сержантский историю наверх подадим.

— Так вопреки приказу же… — тихо буркнул Ефимов.

— За приказание это — строгий выговор, — решил Бессонов. — За оставление знамени… Будем считать, что было так, как говорит сержант. В рапорт действия при батарее запишем.

— Есть строгий выговор, — выдохнул я, понимая, что обошлось без суда и следствия, а могло закончиться всё гораздо хуже.

— Всё, ступай, — небрежным жестом отпустил меня Бессонов.

— Ваше высокоблагородие, разрешите… Господина премьер-майора… На пару слов, — попросил я.

Рамзай удивлённо вскинул брови.

— Пожалуйста, — хмыкнул Бессонов. — Адъютанта сюда позовите. Идите, майор, видно, дело серьёзное.

Мы вышли из палатки, отправили полкового адъютанта внутрь. Рамзай уставился на меня с брезгливым выражением лица.

— Ну, сержант, — холодно процедил майор.

— Ваше высокоблагородие, нашёл я того, кто доношение написал, — тихо сказал я.

— Вот как… Ну и кто? — хмыкнул он.

Я кратко пересказал ему всю историю с Никифором. Как он сбежал из боя ещё с двумя солдатами, а потом, у костра, обмолвился словами из доноса.

— Из боя он дезертировал, значит, повесить надлежит, — сказал я. — По решению суда.

— Если всех, кто в бою струсил, вешать, никакой армии не останется, — процедил Рамзай. — А что до суда, он на суде как раз «слово и дело» крикнет, тебя за собой потянет. А ты меня потянешь.

Он задумался, потирая выбритый подбородок.

— Пока под караулом держать. Про доношение ни слова, даже ему. Посмотрим, что его дружки скажут, которые с ним убежали, там и решим, — сказал Рамзай. — Всё, иди. Роту к отходу готовь.

— Есть, ваше высокоблагородие… — проворчал я.

На отдых я уже и не надеялся.

Ещё день армия стояла на позиции. Утром после битвы прусское войско встретила не разбитая армия, а полки, готовые драться, и король Фридрих не рискнул вновь затевать баталию. Будь у него пара свежих дивизий, он, может, и рискнул бы, но их не было ни здесь, ни за Одером.

Так что у нас была возможность отдохнуть, похоронить павших, собрать раненых, собрать пропущенные трофеи и орудия. Рассказ о нашем подвиге у батареи передавался из уст в уста, обрастая вымышленными подробностями и превращаясь в красивую сказку, как мы буквально горсткой солдат защитили шуваловские гаубицы чуть ли не от полной дивизии пруссаков, а я лично палил из всех орудий.

Я эти рассказы не поправлял и не пресекал, чёрт с ними. Люди всё равно будут болтать, так пусть лучше болтают о подвиге, а не о том, как был разграблен наш собственный обоз со спиртом.

Ещё через пару дней армия начала отходить.

Организованно, колоннами, с авангардом и арьергардом, с обозами. Прошли через Гросс-Камин, забрали там ещё часть обоза, через Ландсберг. Это нельзя было назвать бегством, но и на триумфальный марш это похоже не было. В битве у Цорндорфа явного победителя не оказалось, тактически вышла ничья, а вот стратегически, похоже, победил Фридрих. Всё-таки это он, а не мы, добился своей цели, не пустил нас в пределы Бранденбурга. Мы отходили прочь, в Померанию.

Офицеров выбило много, в нашей роте вообще из офицеров осталось только два субалтерна. Далевский ехал в обозе, сражаясь с горячкой, Ефимов исполнял обязанности командира роты. Клеркер, оставшийся без пальцев, замещал его, насколько это было возможно, а так все офицерские обязанности выполняли унтеры. И я в том числе.

На офицерский горжет я даже и не рассчитывал. Строгий выговор отодвигал меня далеко назад в очереди, а в полку и так хватает сержантов и фельдфебелей, служивших по двадцать лет.

Во время отхода меня снова вызвал к себе премьер-майор. Поздним вечером, когда вся армия уже устроилась на ночёвку.

Рамзай, впрочем, не спал, обложившись бумагами, и моё появление с