Капралъ - Геннадий Борчанинов

Куда ни кинь — всюду клин. Оставлять без наказания его нельзя, но и судить — эта скользкая мразь объявит, что я просто пытаюсь отомстить за донос. Да и бумагу придётся приложить к делу, и военный суд начнёт разбираться и в содержимом бумаги, и в том, почему Рамзай её скрыл.

Я даже пожалел, что спас его тогда от Алексашки Егорова. Привык, что обычно на добро платят добром, но, видимо, зря. И стало понятно, почему Григорий никак не смог мне помочь в поисках, Никифор для него точно такой же свой, из артели, так что Григорий просто самоустранился, чтобы не помогать ни ему, ни мне.

Адъютант вёл меня прямиком к штабной палатке, быстрым энергичным шагом, я плёлся за ним, чувствуя только боль в груди.

У палатки он остановился, заглянул внутрь, спросил дозволения. Только после этого мы вошли оба.

Вокруг зарядного ящика, служившего подобием стола, сидели трое — полковник Бессонов, подполковник Мейендорф и премьер-майор Рамзай. Рядом, переминаясь с ноги на ногу, стоял поручик Ефимов. Взгляды всех четверых сошлись на мне, и я подумал, что в этот раз у меня никаких защитников не будет.

— Ваше высокоблагородие, сержант Гусев по вашему приказанию прибыл, — тихо доложился я, вытягиваясь смирно и пытаясь не морщиться от боли в рёбрах.

Они сидели чистенькие и ухоженные, с завитыми буклями и вычищенными туфлями. Я стоял напротив них, шатаясь от усталости. Я не то что грязь, я даже чужую кровь смыть не успел. Внутри снова поднималась чёрная волна презрения и ненависти к ним, издали наблюдающим за баталией. Они привыкли лить чужую кровь, а не свою. И проливали без всякого сожаления.

— Гусев, Гусев… — пробормотал Бессонов. — Догадываешься, зачем вызвали?

— Никак нет, ваше высокоблагородие, — выдохнул я.

Были несколько мыслей, как хороших, так и плохих, но ни один вариант не стоил ночного вызова прямо после боя.

— Во время наступления вы самовольно отдали роте приказ остановиться, — ледяным тоном произнёс подполковник Мейендорф. — Было такое?

— Так точно, — сказал я.

— Поручик Ефимов приказал продолжить движение? — спросил Мейендорф.

Ефимов шмыгнул носом и кашлянул в кулак.

— Так точно… — ответил я.

— Выходит, вы отдали команду вопреки приказу своего офицера? — спросил Мейендорф.

— Ваше высокоблагородие, во время…

— Отвечайте на поставленный вопрос, сержант. Да или нет? — перебил подполковник.

Я вздохнул.

— Так точно, отдал команду, — сказал я.

Без толку оправдываться, вся рота это видела. Впрочем, как и видела конницу, ударившую по нам сразу после этого приказа.

— Поручик, вы что скажете? — спросил Мейендорф.

— Дык… Рота наступала, я командование принял, когда Далевского подстрелили, — пожал плечами Ефимов. — Сержант приказание отдал остановиться, я команду отменил, потому как нельзя останавливаться было. Вот только половина людей его послушала, а половина — меня, и строй развалился. Вот кавалерия по нам и ударила.

К чести поручика, ни слова лжи он не произнёс. Так всё и было, за вычетом того, что кавалерия уже летела на нас, а не выжидала, когда строй развалится.

— Так было, Гусев? — спросил Мейендорф.

— Так точно, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Топот кавалерии услыхал, времени на объяснение не оставалось. Пришлось так. Не на марше же конную атаку встречать.

— Допустим… Вот только дело унтер-офицера — обеспечивать выполнение офицерского приказания, а не раздавать приказы самому. Вы это понимаете, Гусев? — сказал Мейендорф.

— Вряд ли, — вставил Рамзай.

— Понимаю, — сказал я.

— Ну, Бог с ним, с приказом… Вы же, сержант, роту оставили, — сказал полковник Бессонов, и на его лице застыло брезгливое выражение. — Знамя оставили.

Вот это уже серьёзно. За такое можно и под трибунал.

— Мы там… Умирали. Пока ты, Гусев, шлялся где-то, — тихо буркнул Ефимов.

— Нас… Нас дымом отрезало, — я невольно повторил слова Никифора. — Кавалерия роту рассекла, пришлось отходить. Не бежали, организованно шли, по нам казанцы два залпа дали, к знамени уже не выйти было. Собрал кого сумел, попытался к расположению полка вывести.

Офицеры внимательно выслушали мои оправдания, переглянулись между собой.

— До темноты бродил? — хмыкнул Рамзай.

— Никак нет. К батарее вышли, там остаться пришлось, — сказал я.

— Какой ещё батарее? — нахмурился Мейендорф.

— Шуваловской, секретной, ваше высокоблагородие, — ответил я. — Там и остались. На открытом месте нас бы кавалерия посекла. А потом уже и непонятно стало, где рота.

Отцы-командиры смотрели на меня, на Ефимова.

— Субординацию нарушил, — произнёс Бессонов.

— Не в субординации дело, Пётр Петрович, — возразил ему Мейендорф.

Завязался вялотекущий спор, который я почти не слушал, мысленно возвращаясь к Никифору и его доношению.

Отдать под суд — всплывёт доношение. Отпустить — уже завтра вся рота будет знать, что приказ можно спокойно нарушить, и что за это ничего не будет. Никифор заслуживал наказания по всей строгости, вопрос только в том, как его подвести под это наказание.

— Гусев! — рыкнул премьер-майор Рамзай. — Вы слушаете? Речь не о галунах! Речь о военном суде!

Я встрепенулся, понимая, что и в самом деле прослушал половину сказанного.

— Виноват, ваше высокоблагородие, — сказал я. — На ходу сплю уже.

Усталость и в самом деле давила со страшной силой, я буквально мечтал принять горизонтальное положение, хоть на голой земле, хоть на перине.

— Вы, кажется, несерьёзно относитесь к обвинениям, сержант, — сказал полковник.

— Очень серьёзно, ваше высокоблагородие, — сказал я.

Договорить не успел, в штабную палатку вновь сунулся адъютант.

— Пётр Петрович… Тут поручик какой-то, не наш… — сказал он.

— Впусти, — распорядился полковник.

Вошёл артиллерийский поручик, уже знакомый мне Смирнов, широко улыбаясь командирам Троицкого пехотного полка. Он поздоровался, оглядел собравшихся, отдельно посмотрел на меня.

— Ваше высокоблагородие! Уполномочен командованием корпуса передать вам благодарность! — произнёс артиллерист.

Командиры переглянулись снова.

— Благодарность? — хмыкнул полковник.

— Так точно! За помощь в удержании батареи при наступлении превосходящих сил противника! — отчеканил Смирнов. — Орудия секретные, неприятелю оставить никак нельзя! Я гляжу, вы уже сержанта поощрить вызвали?

Рамзай сориентировался первым.

— Расскажите-ка, поручик, — сказал он. — Больно интересно из ваших уст послушать.

— Охотно расскажу! — улыбнулся Смирнов. — Кабы не Троицкий полк, не