Капралъ - Геннадий Борчанинов

Егорка нашёлся на последнем рубеже обороны, с фузеёй и шомполом в руках, в большой тёмной луже крови. Я посмотрел на его бледное чумазое лицо, на остекленевшие глаза, тяжело вздохнул. Присел рядом, прикрыл ему глаза, чувствуя только сплошную апатию. Я жив только потому что погиб он, и осознание этого факта давило меня, как тяжёлая могильная плита.

Но если бы вместо Егорки здесь был кто-то другой… Совсем не факт, что батарею получилось бы удержать.

Неподалёку лежали ещё тела. Наших солдат, прусских гусар, мёртвых лошадей. Живых в этой ложбине не было никого, но я всё равно немного задержался здесь. Снял с остывшего уже Егорки нательный крест, простой, латунный. Чуть погодя снял свой, из нержавейки, сунул ему, словно бы обменялся. В суеверия про чужую судьбу я не верил, да и в прочие тоже, а так выходило, что мы будто побратались. Пусть и один из нас был уже мёртв.

Я вспомнил вдруг, как писал для него письма его возлюбленной Дуняше. Теперь придётся написать ещё одно, но уже не от него, а про него.

Мертвецов оттащили в сторонку, вернулись в расположение, я доложил Ефимову результаты. Из девяноста семи человек целыми и относительно невредимыми остались сорок девять. Шестнадцать убито, шестнадцать тяжело ранены, ещё семеро ранены легко и могут стоять в строю. Девять человек пропали без вести, дозваться или найти их не получилось, скорее всего, попали в плен. Или просто их трупы невозможно опознать.

— Хорошо, Гусев… — ответил поручик, устало потирая мешки под глазами. — Трофеями займись.

— Утром, может? — осторожно предложил я.

— Я неясно сказал⁈ — рыкнул Ефимов. — Утром, может, опять под пулями помирать.

Пришлось вместо отдыха заниматься трофеями. Нет, самому ворочать и складывать чужое барахло мне не приходилось, но я вынужден был всё это организовывать, когда организм просто требовал отдыха.

Фузеи складывали в кучу, отдельно собирали тесаки, сумки с патронами и барабаны.

— Господин сержант, я знамя нашёл! Не нашенское! — крикнул мне один из молодых.

— К штабу его неси, — приказал я.

Пушки приходилось тащить тоже самим, впрягаясь в передки по несколько человек и одновременно толкая сзади. Лошадей перебили, а тащить как-то надо, и мы тащили. Кому повезло не попасть в команду с пушками, теперь быстро шарили по карманам и сумкам убитых пруссаков, набивая собственные карманы мелочью и табаком. Я не препятствовал, но и не одобрял, просто отворачивался в сторону, пока какой-нибудь солдат стаскивал сапоги с очередного трупа. Единственное, что я не разрешил обирать и добивать раненых. Ну и своих не трогали.

Самому же мне шариться по карманам было не по чину, я только ходил и надзирал, изредка переговариваясь с другими унтерами, своими или из других рот.

От них и узнал примерные потери в других ротах.

Троицкий полк потрепало не так сильно, как, например, Кексгольмский. Но нам хватало. Почти сорок процентов личного состава выбыло убитыми и ранеными, а это по нынешним временам потери изрядные, это, в конце концов, не Первая мировая.

Офицеров тоже повыбивало, по большей части, младших. Кроме Жохова, погибли в нашем полку ещё прапорщик Рахметов, прапорщик Полянин, подпоручик Славянов, поручик Сидоркин. Капитана Жевленёва из второго батальона вообще разметало по полю картечным залпом. Вакансий открылось множество. Вот только никакой радости от этого не возникало.

Трофеи собрали, насколько смогли, вернулись к расположению. Немного не по себе было от того, что солдаты возвращаются к кострам с серебряными часами или хорошими ножами, а я возвращаюсь с одним только латунным крестиком.

У одного из костров сидел поддатый Никифор и щедро угощал всех желающих чужим табаком. Живой, невредимый, в то время как его успели записать в без вести пропавшие.

— Встать, — негромко приказал я.

Моего появления он не заметил, но когда обернулся и увидел меня, на его лице застыл испуг. Неподдельный, самый натуральный.

Вся рота притихла, без всякой команды. Никифор вскочил, вытянулся смирно, бегающий взгляд искал поддержки хоть у кого-нибудь из роты, но не находил.

— В-Василий Петрович! А я же! Я же вас искал! Господин сержант! — затараторил он, на ходу сочиняя для меня сказку.

Я молча смотрел на него, хмурым тяжёлым взглядом. Очень хотелось ударить, втоптать в эту цорндорфскую грязь, разбить рожу в кровавый фарш. Но нельзя. Хотя кулаки сжались сами собой, и даже боль в груди отступила куда-то на задний план. Для всех вокруг эта расправа стала бы прямым и очевидным доказательством, что сержант Гусев есть человек нраву буйного и самовольного, над солдатами будто генерал и государь, приказывает без нужды и карает без меры, и далее по тексту.

— Нас же дымом отрезало! Поля боя я не оставил! И неприятеля не подпускал! Василий Петрович! — тараторил Никифор.

Сердце кольнуло неприятной вспышкой. Эти слова я уже слышал. Вернее, читал. Кто бы мог подумать…

— Не оставил, говоришь? — хмыкнул я. — И неприятеля к посту не подпускал?

Никифор на миг заткнулся, хлопая глазами, и мне стало ясно, что это вовсе не совпадение. Пригрел же змею на груди…

— Так точно, господин сержант! — воскликнул он.

— Ты, собака, из боя сбежал, паскуда, своих бросил… — сквозь зубы зашипел я, чувствуя, как закипает злоба внутри. — Дезертиров вешают, Никифор, по артикулу так… На первом же дереве.

Глаза у него забегали, он испугался по-настоящему. Не знаю, что он успел наплести тем, с кем сидел у одного костра, но солдаты отодвинулись от него, как от прокажённого.

— Не бросал я, братцы, клянусь! — воскликнул он, оправдываясь скорее перед сослуживцами, чем передо мной. — Дымом отрезало нас, позицию из виду потеряли! Вы же сами там были, сами знаете, что там творилося сегодня!

Были. Знают. И потому никакого сочувствия к дезертирам не испытывают.

— А что повешение, так то военный суд рассмотреть должен! — торопливо добавил он.

Я уже искал глазами верёвку и подходящее дерево, как вдруг к нам подбежал полковой адъютант.

— Сержант Гусев? За мной в штаб, немедля! — приказал он.

— Есть, ваше благородие, — машинально ответил я, не отрывая взгляда от Никифора.

Тот смотрел на меня в ответ. И, наверное, впервые за всё время не отводил взгляда.

Глава 26

— Григорий! Под караул его, оружие забрать. Дружков его тоже, — бросил я напоследок.

Я пошёл за адъютантом, мыслями оставаясь ещё