41- ый год. Часть 1 - Виталий Егоренков

Большинство из ее солдат героически погибнет ( Бог даст при этом они смогут ценой своей жизни ослабить давление на Ленинград, притормозят наступление фрицев и позволят вытащить, спасти из блокадного кольца, прежде чем оно сожмётся, дополнительно сотни тысяч жизней.

Однако, какой-нибудь командир или сержант попадёт в плен и расскажет ( за дополнительную пайку или после ласковой затрещины) про живейший интерес партизан к неманским мостам.

Фрицы немного возбудятся от этой новости и усилят охрану мостов, оставив при этом более слабое внимание на других своих объектах. Куда мы и ударим.

Вот такая маленькая хитрость.

Сработает — не сработает, но в любом случае ничего мне эта дезинформация не стоит.

Перед тем как расстаться с союзными нам литовцами ( они после деятельного сотрудничества сначала с немцами, затем с партизанами решили разбежаться по хуторам и не отсвечивать) товарищ Лукас, он же Джордж, в качестве благодарности за сохранённую жизнь поведал про ещё один лагерь военнопленных, расположенный под Клайпедой, показал на карте его точное расположение.

Поменьше численностью чем мы освободили, потому что всё-таки Северо-западный фронт в отличие от своих соседей, хоть и отступал на восток тоже довольно быстро, но всё таки умудрился не оставлять за собой стотысячных котлов.

Я решил, что концлагерь отличная цель для нашего партизанского отряда.

Правда скорее всего немцы после нескольких массовых освобождений военнопленных должны кратно усилить охрану лагерей.

Ладно, на месте посмотрим.

— Дойчланд, дойчланд, Убер аллес, тьфу что за мерзость, товарищ старшина, а нельзя ли немецкий по другим источникам изучать? — спросил интеллигентный красноармеец Турков, в очках, из нашего недавнего пополнения, бывший студент. Из-за любовной истории ещё до начала войны вылетел из учебного заведения и попал в солдаты.

— Ты, Турков, уже наизучался науку любви в институте, — рассмеялся сержант Тороватый, хитрый и пронырливый, тоже из недавнего пополнения. — Вместо математики и физики. Теперь вот изучаешь науку побеждать. Командиру виднее как тебе немецкий лучше зайдёт. Когда встретишь эсэсовцев, Маркса им что ли цитировать собираешься?

— Нет, конечно, но не песню же эту дурацкую петь? — не согласился слишком умный солдат.

Я решил вмешаться в дискуссию, тем более что их внимательно слушало немалое количество партизан.

— Петь песню для отряда солдат на марше одно из естественных занятий. Представьте себе нашего особиста, который видит группу немецких диверсантов, поющих «интернационал». С большой долей вероятности он их пропустит, если не увидит ничего другого подозрительного в их поведении или амуниции.

Вот и мы учим песню, которая должна всякого стороннего немецкого наблюдателя настраивать на доброжелательный лад. А настроенный на добро фриц не захочет до нас докапываться. Поленится. По крайней мере на это наша надежда.

Мы двигались в обычном режиме: два десятка охранников в форме СС и под сотню советских военнопленных.

Чем ближе к Клайпеде тем больше на обочинах дороги становилось подбитой разрушенной или просто брошенной советской техники.

Становилось грустно от столь многочисленных свидетельств поражения советской армии.

В кюветах лежали грузовики, легковые машины, танки, легкие т 26, средние т34 и даже тяжёлые КВ1.

Там в мирной жизни я где-то читал, что немцы не могли пробить КВ1 из-за толстой брони. Оказалось ничего подобного. Довольно часто фрицы сбивали нашему тяжелому танку гусеницу, а потом подтягивали 88-мм зенитный флак и крошили насквозь. Или танкисты сами покидали обездвиженный танк, расстреляв боекомплект.

Западнее немецкие трофейщики постепенно убирали то что можно было починить, разобрать на запчасти или переплавить, а сюда ещё добраться как следует не успели.

Кроме того, по обочинам валялось очень много погибших советских солдат, часто перемолотых в фарш, кусками. Совсем молодых и юных, и уже матерых, успевших пожить.

И самое грустное, что мы не могли, не имели права их захоронить, отдать последние почести героям, отдавшим жизнь за свою родину.

Это собственное бессилие буквально жгло сердца всем партизанам.

Мне приходилось периодически напоминать парням:

— Мы обязательно вернёмся и похороним их всех по человечески. Никто не будет забыт. — Эти слова мне давались особенно тяжело. Я то знал, что многие, к сожалению, будут забыты и так и останутся лежать в сырой земле даже спустя многие десятки лет. — Но сначала мы освободим живых товарищей из плена и уничтожим врагов. Поможем тем кто еще жив. Это важнее.

Партизаны мрачно кивали и до боли в руках сжимали трофейные пистолет- пулемёты.

Пару раз мимо нас быстро проезжали немецкие военные машины, один раз промчалась колонна грузовиков с камрадами из СС.

Они даже притормозили спросить как у нас дела.

— Шайзе. — хором мрачно ответили те из нас кто были одеты в немецкую форму, и даже пару десятков пленных неожиданно повторили это заклинание.

Эсэсовцы посмеялись такому единодушию охраны и заключённых, и поехали дальше по своим делам. Даже спрашивать не стали куда мы тащим красноармейцев.

Партизаны дружно с облегчением выдохнули, а сержант Тороватый не преминул заметить Туркову:

— Смотри, студент, какие чудеса занятия немецким творят. Ещё пару месяцев тренировки, и немецкие барышни будут за тобой табунами бегать, либер предлагать. Будешь выбирать покрасивее и побелокурее. Или лучше посисястее, чтобы было за что подержаться?

Народ дружно грохнул хохотом, а бывший студент залился красной краской смущения.

— И чтобы жопа была потолще? — подхватил Большов, красноармеец родом из Псковской области.

Народ начал спорить, разделившись на любителей больших женских седалищ и на тех кто предпочитал более спортивные попы.

Но при этом обе партии любителей девушек двумя руками голосовали за большую грудь. чтобы и было что потискать и чтобы могла выкормить пяток детей.

Лагерь под Клайпедой был хоть меньше чем мы недавно освободили, только вот охраняли его аж две сотни эсэсовцев.

Мы с командным составом партизанского отряда смотрели в бинокль из ближайшего лесочка, считали вооружённых фрицев и матерились.

Двести камрадов с пистолет-пулемётами было многовато для нашего