Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Ни мыслей, ни тревоги. Только ветер, запах вина и тихий смех где-то рядом.

Когда они расходились, Шунсуй сказал:

— Завтра — последний урок. Самый трудный.

— И какой он?

— Умение заснуть, не думая о завтрашнем дне.

— Думаю, я провалюсь, — сказал Масато.

— Вот и отлично, — усмехнулся капитан. — Провалиться — это и есть успех. Главное — не просыпаться слишком быстро.

Масато шёл домой, слушая, как вечер дышит.

Тени удлинялись, небо тускнело, воздух наполнялся влажной прохладой.

Всё было медленным и бесконечно мирным.

«Если бы мир всегда был таким тихим, — подумал он, — я бы, наверное, никогда не захотел снова открывать глаза».

Он дошёл до двери, обернулся и тихо добавил:

— Спасибо, Кьёраку-сенсей.

Этой ночью он действительно заснул.

Без зеркал. Без света. Без теней.

Только ветер, который шептал:

«Отдохни. Ты уже сделал достаточно.»

Он уснул, а день сам прошёл без него — мягко, спокойно, как будто мир решил не тревожить спящего.

Когда Масато снова открыл глаза, солнце уже клонилось к закату.

И лишь луна, поднимаясь над садами, напомнила: всё возвращается, даже тишина.

Ночь пришла не спеша.

Сначала — прозрачная дымка над крышами, потом — лёгкое посеребрение ветвей, и только потом — настоящая темнота, густая, глубокая, без страха.

Она ложилась на Сейрейтей мягко, словно тёплое одеяло, под которым не спится, но и не тревожно.

Масато шёл знакомой тропинкой к саду восьмого отряда.

Шум шагов почти не слышался — земля была влажной, мятой после вечернего ветра.

Воздух пах прудом и цветами, которые почему-то решили цвести именно ночью, когда их никто не видит.

Он остановился на мостике, посмотрел на воду.

Луна отражалась идеально, слишком ровно, будто вода была не водой, а стеклом.

На мгновение Масато захотел бросить туда камешек — просто чтобы разбить симметрию.

Но не стал.

«Пусть будет так. Идеальное отражение иногда тоже лечит».

— Сегодня ты пришёл раньше, чем я, — раздался спокойный голос за спиной.

Масато обернулся — Кёраку стоял неподалёку, с той же вечной бутылкой в руке.

Его хаори, серебристое при лунном свете, казалось, светилось изнутри.

— Бессонница? — спросил он, подходя ближе.

— Нет. Просто не хотелось спать, — ответил Масато. — Сегодня… слишком спокойно. Даже странно.

— Спокойствие всегда кажется странным тем, кто привык жить в буре, — мягко сказал Кёраку. — Но к нему тоже можно привыкнуть.

Он сел прямо на землю, не заботясь о чистоте. Скрестил ноги, откупорил бутылку и налил себе чуть-чуть.

— Садись, Масато-сан. Сегодня у нас последний урок.

Масато сел рядом.

Трава холодила ноги, но приятным, живым холодом.

Луна висела высоко, и свет был настолько мягким, что казалось, будто мир дышит в такт сердцу.

— И чему мы будем учиться сегодня? — спросил он.

— Молчать, — сказал капитан. — Но не от безысходности, а от полноты.

Они молчали долго.

Очень долго.

Так долго, что даже ветер устал шевелить листья.

Иногда Масато ловил себя на мысли, что слышит, как растёт трава.

Что звуки ночи становятся чётче — капли воды в пруду, стрекот цикад, лёгкое журчание где-то за каменной изгородью.

Он слушал. И не чувствовал усталости.

«Ночь пахнет как в детстве», — подумал он. — «Когда просто лежишь на спине и смотришь на звёзды. Когда всё ещё кажется возможным».

Кёраку тихо сказал:

— Знаешь, Масато-сан, тишина — самый честный собеседник. Она не перебивает, не спорит и не лжёт.

— Но иногда именно в ней слышишь то, чего боишься, — ответил Масато.

Капитан кивнул.

— Именно поэтому мы и учимся её слушать.

Он поднял взгляд на луну.

— Ну, рассказывай. Ты всё время смотришь так, будто мир тебя пугает, Масато-сан. Что ты там видишь такого, чего остальные не замечают?

Масато замер.

Слова будто застряли в горле.

Он долго молчал, потом выдохнул:

— Они… показывают мне больше, чем нужно. Иногда — слишком много.

— Людей, их страхи, тени, — всё то, что не видно обычному взгляду.

— Я не понимаю, где заканчивается мир и начинается… что-то другое.

Кёраку кивнул, не перебивая.

Он просто слушал, глядя на отражение луны.

— Иногда мне кажется, что если смотреть слишком долго — я растворюсь, — продолжил Масато. — Что перестану быть собой. Что исчезну в этом зеркале.

Он сжал кулаки, но голос не дрожал.

— Я боюсь своих глаз, Кёраку-сенсей.

Капитан чуть улыбнулся.

— Странно, — сказал он. — Обычно люди боятся того, что видят, а не того, чем видят.

Масато посмотрел на него.

— Значит, я — исключение.

— Или просто честный, — ответил Шунсуй. — Потому что на самом деле каждый из нас боится не тьмы, а собственного отражения в ней.

Он сделал глоток, поставил бутылку рядом.

— Видишь, Масато-сан, эти глаза — часть тебя. Если не примешь их, они будут смотреть вместо тебя. А если примешь — они начнут видеть так, как ты захочешь.

Масато долго молчал.

Ветер слегка шевельнул его волосы.

Он посмотрел на отражение в воде — глаза действительно светились мягко, как два осколка света.

Но впервые этот свет не казался чужим.

«Наверное… это и есть принятие», — подумал он. — «Не перестать бояться. Просто перестать убегать».

Он выдохнул.

— Я попробую.

— Уже делаешь, — сказал Кёраку, поднимаясь. — Иногда путь начинается с того, что ты перестаёшь стоять на месте.

Он посмотрел на луну, щурясь, и добавил, будто между делом:

— И ещё. Никогда не смотри на отражение слишком серьёзно. Оно просто хочет, чтобы на него улыбнулись.

Масато поднялся вслед за ним.

Луна отражалась теперь не идеально — лёгкий ветер нарушил гладь воды, и отражение стало дрожать.

Но почему-то именно это дрожание выглядело правильным.

Кёраку повернулся к нему.

— Всё. Лечение закончено.

— Так просто?

— Самые хорошие лекарства всегда просты, — сказал капитан, отводя взгляд. — А если не помогают — значит, ты ещё не выдохнул достаточно медленно.

Он развернулся и пошёл прочь, его хаори мягко колыхалось, словно продолжало говорить вместо него.

Масато смотрел ему вслед.

Потом поднял глаза к небу.

«Спасибо, Кёраку-сенсей», — подумал он. — «Наверное, вы первый, кто научил меня дышать».

Он остался один у воды.

Ночь тихо дышала вокруг, и её дыхание было мягким, почти ласковым.

Луна двигалась медленно, словно боялась потревожить этот покой.

Масато закрыл глаза.

И впервые — не чтобы спрятаться от мира, а чтобы просто быть.

Ветер тронул поверхность воды, и