Блич: Целитель - Xiaochun Bai

Каждый блеснул — и исчез.

Как будто сама тьма улыбнулась.

* * *

Ночь уже успела спрятать свои звёзды, и над Сейрейтем поднималось медленное, ленивое утро.

Туман полз вдоль улиц, будто собирая остатки снов.

Капитан Восьмого отряда стоял у открытого окна своего кабинета, держа чашку с остатками сакэ, и смотрел, как первые лучи солнца подкрадываются к крыше напротив.

Он выглядел спокойно, почти сонно. Но глаза — не спали.

Они были усталые, но внимательные, как у человека, который видит чуть больше, чем хочет.

На столе лежала открытая папка с именем:

Шинджи Масато.

Тонкий лист бумаги, немного помятый, как будто кто-то не знал — закрыть или перечитать.

Кёраку провёл пальцем по краю листа, потом вздохнул.

— Третий офицер четвёртого отряда… Вроде бы обычный шинигами… — произнёс он вполголоса, словно пробуя слова на вкус. — А глаза у него — не из этого мира.

Он усмехнулся, опуская взгляд на чашку.

— Хм. Неудивительно, что Унохана-сан держит его под присмотром.

На миг в его взгляде мелькнуло что-то серьёзное — редкость для Шунсуя.

Он вспомнил, как ночью луна отражалась в глазах Масато, и как в том свете было что-то слишком чистое, чтобы принадлежать обычному шинигами.

Как будто эти глаза смотрели через мир, а не на него.

— Его рэяцу… странная, — пробормотал он. — Не как у нас. Глубже. Плотнее. Как будто слышишь эхо из самого Неба.

Он помолчал, потом улыбнулся чуть печально.

— Но пусть будет так. Каждый имеет право на свои тайны. Даже те, кто сам ещё не знает, что они у него есть.

Он закрыл папку и налил себе свежий напиток.

Пар поднимался тонкой струйкой, вплетаясь в утренний свет.

Кёраку сделал глоток, прикрыл глаза и тихо сказал самому себе:

— Пусть пока живёт спокойно. Если мир решит снова забрать у него покой… ну что ж, значит, я просто снова напою его вином.

Он улыбнулся.

Улыбка была лёгкой, но в ней пряталась тень — короткая, как вдох перед бурей.

За окном ветер колыхнул ветви старой вишни, и несколько лепестков влетели внутрь.

Один из них опустился прямо на папку с именем Шинджи Масато, прикрыв печать Готей-13.

Шунсуй посмотрел на него и тихо произнёс, почти шёпотом:

— Ты ведь не просто целитель, да?

Ответа не было.

Только солнце окончательно вошло в комнату, размывая тени.

Он поставил чашку на стол и добавил, уже без улыбки:

— Ну что ж, Масато-сан… пусть пока живёт, не зная. Когда придёт время — пусть его глаза сами расскажут, чьи они.

Снаружи сад наполнялся жизнью.

Пахло сакурой, воздух был чистым, и в каждом движении ветра чувствовалось то самое — лёгкое дыхание мира, которому он так упорно учил молодого целителя.

Шунсуй глубоко вдохнул этот воздух, посмотрел в сторону четвёртого отряда и сказал:

— А всё-таки… хороший он парень. Главное — не дать миру его испортить.

Он усмехнулся, закрыл окно и ушёл, оставив чашку с вином на подоконнике.

Ветер чуть качнул её, и на поверхности жидкости появилось дрожащее отражение неба — мутное, но спокойное.

Как будто сама душа мира отразилась на дне и осталась там, дожидаясь следующего утра.

Глава 20. Где рождаются иллюзии

День выдался слишком спокойным — настолько, что от этой тишины хотелось заорать.

Мир, казалось, специально задержал дыхание, чтобы испытать терпение тех, кто привык к тревоге. Даже ветер, обычно гулявший по крышам Сейрейтей, будто устал от своих дел и теперь лениво скользил меж деревьев, только изредка шевеля широкие полотна с белыми иероглифами отрядов.

В Четвёртом отряде, где запах лекарственных настоев и старого дерева смешивался с мягким светом фонарей, Масато сидел за низким столом, опершись локтем о подоконник. Перед ним лежала стопка свитков — отчёты о состоянии раненых, заметки по медицинским формулам, список трав, которые он всё никак не мог заставить себя обновить.

Он не спешил.

Он вообще не спешил никуда. Как учил Кьёраку Шунсуй.

Снаружи доносился звон бамбука — ритмичный, убаюкивающий, как дыхание чего-то огромного, спящего неподалёку.

На дворе уже тянуло к вечеру, и свет, проходя через бумажные стены, окрашивал комнату в выцветшее золото, в котором пыль плавала медленно, как снежинки в воде.

Масато лениво следил взглядом за одной из них — она то падала, то поднималась обратно, словно передумывала, и это, почему-то, казалось ему символичным.

— Если бы кто-то сказал, что скука лечит, — пробормотал он вполголоса, — я бы, наверное, поверил.

Ответом был тихий щелчок — дверь чуть приоткрылась, и внутрь шагнула Коуки.

Она держала в лапках маленький моток бинтов, будто трофей, и гордо положила его прямо на свиток, где Масато только собирался поставить подпись.

— Прекрасно, — сказал он, не поднимая взгляда. — Теперь у нас есть бинты и ноль мотивации. Идеальное соотношение.

Коуки что-то пискнула, устроилась у него на плече и, кажется, мгновенно уснула.

Масато посмотрел в окно — солнце уже наполовину скрылось за дальними крышами, оставив небо густо-оранжевым, почти кровавым на западном краю.

Он не любил такие вечера.

Они были слишком красивы, чтобы быть настоящими.

Из внутреннего двора донёсся знакомый, мягкий шаг — и голос, в котором никогда не звучала спешка.

— Масато.

Он сразу узнал её — в этом голосе даже ветер, кажется, слушался.

Унохана стояла на пороге, тихая, как всегда. Её взгляд был спокоен, но не пуст.

Она не любила говорить зря — каждое слово у неё имело вес, как остро наточенный скальпель.

— Восточный сектор. Есть энергетическая аномалия. Отправься и проверь.

Никаких объяснений, никаких деталей. Только сухое поручение.

Масато отложил кисть, встал, немного потянул плечи.

— Понял. Один, или?..

— Один, — ответила она. И чуть позже добавила:

— Не все искажения — это раны. Некоторые из них — иллюзии, и лечить их опаснее всего.

Её слова остались висеть в воздухе даже после того, как она ушла.

Тихо, беззвучно. Как предупреждение, как эхо чего-то, что ещё не случилось.

Он долго стоял, глядя на открытый свиток.

Потом взял свой дзампакто, повесил за спину сумку с медикаментами, поправил повязку на руке.

Коуки проснулась, сонно мигнула и перебралась ему на плечо.

— Ну что, пошли лечить… иллюзии, — сказал Масато и слегка улыбнулся, хотя улыбка вышла усталой.

Он вышел на улицу.

Солнце окончательно уходило за