Блич: Целитель - Xiaochun Bai

и её янтарные глаза стали похожи на крошечные факелы.

Он обернулся.

Позади — только стена.

Но тень на ней была не его.

Он сидел так, не двигаясь, минуту, может быть, пять, может, час — время теряло смысл.

Потом всё исчезло. Стена, свет, тень.

Остался только он — и сердце, бьющееся в груди, как пойманная птица.

Он закрыл глаза.

И вдруг понял, что видит внутренний свет.

Всё вокруг заполнилось мягким сиянием, будто мир растворился, и остались только линии.

Тысячи линий. Они переплетались, сходились, расходились, образуя сложнейшие узоры — сети судеб, потоков, судебных троп.

Он видел их — всех.

И в центре — одно место, где всё было чёрным.

Айзен.

И тогда он понял: его глаза не сходят с ума. Они просто показывают то, чего не должен видеть человек.

Когда он пришёл в себя, комната снова была обычной.

Коуки спала у него на коленях.

На столе лежало зеркало, покрытое трещинами.

Он не помнил, когда оно упало.

Масато вздохнул.

Скрестил руки на коленях и тихо сказал:

— Я целитель. Я лечу то, что могу потрогать. Я не лечу… свет. Я не лечу правду.

Он попытался улыбнуться.

Но улыбка не вышла — отражение в треснувшем зеркале улыбалось раньше, чем он.

Он долго не решался пойти к Унохане.

Каждый раз, подходя к её кабинету, сердце начинало биться медленно, как будто само тело пыталось удержать его от шага.

Не из страха перед ней — нет, он знал, что Унохана уважает его. Но в последнее время её присутствие вызывало в нём странное ощущение — будто воздух вокруг становился тяжелее, плотнее.

Он стоял у двери, не решаясь постучать.

Изнутри доносились голоса.

Один — мягкий, знакомый, ровный.

Айзен.

— Ваш ученик впечатляет, капитан Унохана. Я наблюдал за его работой в лазарете… его техника исцеления удивительно чиста.

— Масато-сан старается, — спокойно ответила она. — Но чистота исцеления требует цены. Вы ведь знаете об этом?

Пауза.

И в этой паузе — гул. Нечто, похожее на гул крови в ушах.

Масато прижался к стене.

— Конечно, — тихо сказал Айзен. — Любая сила требует… жертвы.

Эти слова вошли в голову, как лезвие.

Он почувствовал, как по спине пробежал холод.

Хотел уйти. Хотел — но не смог.

Любопытство, этот внутренний паразит, заставило его остаться.

— Он видит больше, чем должен, — продолжила Унохана. — Иногда я замечаю это в его взгляде. Будто он видит… внутренности самой души.

— Видеть — это одно, — ответил Айзен. — Понять — другое. Скажу по секрету, слишком острое зрение ослепляет.

Масато не выдержал. Он сделал шаг назад, чуть не задев перегородку. Тень на бумаге дрогнула — и оба голоса стихли.

Он замер.

Минуту, две.

А потом дверь открылась.

Айзен вышел первым.

Его взгляд, спокойный и мягкий, скользнул по Масато, словно случайно.

— Шинджи-сан, — произнёс он, — поздно уже. Отдыхайте. Слишком много света вредно для глаз.

И ушёл.

Масато стоял, не двигаясь.

Слова резали изнутри.

«Слишком много света…»

Он понимал, что это был не совет. Это было предупреждение.

Он вошёл в кабинет.

Унохана сидела за столом, как всегда — идеально спокойная, как будто ничего не произошло.

— Ты что-то хотел, Масато?

— Я… — он запнулся, не зная, как объяснить. «Капитан, кажется, я вижу, как рушится мир» — звучало бы не слишком убедительно.

— Я просто хотел спросить… всё ли со мной в порядке.

Она взглянула на него. Взгляд был мягким, почти материнским, но в нём было что-то — что-то, чего он раньше не замечал. Глубина. Бездна.

— Ты устал, — сказала она. — Твои глаза… словно ищут что-то, что нельзя найти.

Он отвёл взгляд.

— Может быть, я просто… слишком много вижу.

— Тогда закрой глаза, — тихо сказала Унохана. — Иногда лечение начинается с того, что мы перестаём смотреть.

Он не ответил. Только кивнул.

Но когда он вышел из комнаты, то вдруг почувствовал, как за спиной кто-то дышит.

Резко обернулся — пустой коридор.

Ближе к вечеру он пошёл в библиотеку.

Место, где всё обычно было спокойно, — запах старых свитков, тишина, тёплый свет.

Но в этот раз там было… иначе.

Воздух стоял, как в застывшем времени.

Он шёл между полками, пальцы скользили по корешкам книг, оставляя на них лёгкий след реяцу.

Каждый шаг отдавался эхом, как будто за ним кто-то шёл следом.

— Шинджи-сан, — прозвучал голос, и он чуть не уронил свиток. — Слыхал, вы кое-что увидели. Ай-яй-яй… любопытство ведь опасная штука, не?

Из-за полки вышел Ичимару Гин.

Та же улыбка, тот же прищур, тот же голос — скользкий, как лезвие.

— Давно не виделись, — сказал он. — Вы, кажется, всё чаще бродите по ночам. Непривычка спать?

Масато молчал.

Гин сделал шаг ближе, чуть наклонил голову.

— Или… глаза не дают покоя?

— Откуда ты… — начал Масато, но замолчал.

Гин усмехнулся.

— Не откуда. Просто иногда видно.

Он медленно прошёл мимо, не оглядываясь.

И когда его шаги стихли, Масато вдруг заметил, что тени от полок идут в неправильную сторону.

Как будто свет в библиотеке падал не сверху, а из глубины.

Он подошёл к окну.

В стекле — своё отражение.

Только не одно.

Второе стояло чуть позади, с той же позой, тем же лицом — но без глаз.

Лишь пустые, светящиеся орбиты.

Масато отступил.

Сердце билось глухо, неровно.

Он не кричал. Просто стоял.

Потом тихо произнёс:

— Хоко… если ты слышишь… помоги мне… я не хочу больше видеть.

Ответа не было. Только дрожание воздуха.

Он вышел из библиотеки поздно ночью.

Шёл по коридору, не чувствуя ног.

И в каждом отражении — на полу, на окнах, на стальных дверях — видел кого-то рядом.

То ли себя, то ли другого.

Того, кто смотрит без глаз, но видит всё.

И где-то, в глубине сознания, шепот:

«Ты лечишь тела, Масато. А кто вылечит твоё зрение?»

Он не знал, чей это был голос — свой, Хоко или того, кого видеть не должен.

Но шаг его стал медленнее.

И в ту ночь он понял: смотреть — опаснее, чем быть слепым.

Ночь опустилась на Сейрейтей тихо, как всегда.

Ни звука, кроме дыхания ветра в садах, редкого шороха бамбука за окном и приглушённого, ленивого треска свечи.

Но