Прекрасная эпоха - Николай Дмитриевич Соболев

Абаза думал, что непобедим, имея такого покровителя. И в этом заключалась его слабость. Ибо моя роль в триумвирате главного цербера империи никуда не делась. А пустить кровушку Александру Агеевичу совсем не сложно. Начал я с простого — с дискредитации. Припомнил ему старые грешки, как он во время неурожаев первой половины 80-х продолжал вывозить зерно, а в качестве министра финансов помогал самому себе, возражая против временного повышения пошлины на вывоз хлеба*. Судить тут не за что, но можно легко сделать нерукопожатым. Что и случилось — несколько статей в газетах либерального направления, и всесильный Абаза откровенно затосковал.

* * *

* Повышение пошлины на вывоз хлеба — одна из мер, применявшихся царским правительством в неурожайные годы

— Выручай, Михал Дмитрич, — умолял меня Абаза. — Мы же столько с тобой вместе прошли, сколько денег я тебе заработал…

— Чем же я могу помочь? — удивлялся я. — На чужой роток не накинешь платок, пусть твой друг, Михаил Тариэлович, обвинит издателей в диффамации.

— Не позволит Кони, — вздохнул Александр Агеевич. — А если будет судебное разбирательство, от меня лишь клочки полетят.

И все же подельники рискнули. Подобрали суд, где, казалось, все удастся устроить по-тихому. И у них получилось бы, но на их беду это абсолютно не устраивало меня.

Поступил запрос от депутатов совещательной Думы, выросшей из Комиссий административной и земельной реформ. Их интересовал некий банкир Рафанович, который обивал пороги правительства, требуя справедливости. Он заявлял, что его снабжал информацией министр финансов для игры на берлинской бирже с золотом. И этот инсайд, вместо того чтобы принести банкиру крупный куш, довел его банк до разорения. Абаза, зная о замысле нашей финансовой реформы, надоумил банкира активно скупать золото. Тот так и сделал, но цена стремительно падала, ибо германские держатели бумаг синдиката «Мурун-Тау» были весьма огорчены последними отчетами о добыче в пустыне. Рафанович психанул, продал золото с большим убытком, продолжил игру на понижение, а в скором времени тренд резко повернулся — Россия собиралась вводить золотое денежное обращение, это был первый шаг Правителя-Опекуна Российской империи. Мы с ним долго обсуждали все плюсы и минусы сей операции и пришли к выводу, что без финансовой реформы нам никак не привлечь в экономику внешние капиталы. При действующем ограничении на участие иностранцев в сырьевом секторе и накопленных золотых запасах эта мера обещала дать России очень мощный толчок. Что же касается банкира, то депутаты Комиссии требовали разобраться, допустимо ли использование служебного положения в корыстных целях высшими чиновниками Империи. Всплыли и другие грехи, связанные с выкупом казной Московско-Курской дороги.

— Государственный вор! — так окрестил Михаил Николаевич Абазу, когда я доложил об истории с Рафановичем и акциями.

Министр немедленно был отправлен в отставку, а пресса переключилась на Лорис-Меликова. Его в обществе не сильно любили — а кто любит руководителей МВД? — и трон всемогущего армянина зашатался. Газетчики раскопали его финансовые связи с Абазой, особенно отличился один москвич, писавший злободневные политические фельетоны под псевдонимом Дядя Гиляй. Он открыто назвал Михаила Тариэловича «содержанкой плута и мошенника». Скандал вышел знатным, журналиста на три месяца посадили в тюрьму, но репутация Лорис-Меликова была уничтожена, и ему не оставалось другого, кроме как подать в отставку и уехать из страны.

— А ведь это ты, Миша, все подстроил, — обвинил меня Милютин, когда мы встретились уже как участники дуумвирата. — Не сработаемся мы с тобой. Есть идеи, кого поставить на военное министерство? Внешнюю политику ты себе заберешь, не сомневаюсь. И вгонишь нас в войну с Германией. Зачем, Миша, зачем⁈

— Затем, что мы сейчас сильнее.

— Мы армию готовили для того, чтобы на нас никто не напал.

Я молча достал из портфеля секретный документ и положил перед военным министром.

Он раскрыл папку, и на его постаревшее некрасивое лицо набежала тень, а следом крайнее удивление, смешанное с тревогой.

— Германский план войны с Россией?

* * *

Берлин, Кёнигсплац, Большой Генеральный штаб, 1 августа 1887 года

В «большом доме», как называли его обитатели здание на площади напротив строящегося рейхстага, сегодня оживленно, разве что новых лиц не наблюдалось. Очень тесный кружок, попасть в него практически нереально, если ты не пруссак из семьи юнкеров. Офицерскую касту Второго Рейха считали высшим сословием, а генштабистов — полубогами. Завистники нарекли их «интеллигентными бестиями», а Мольтке-старший выдрессировал как породистых псов. Он ценил в сотрудниках энергию, способность жертвовать личным ради общей цели и не терпел пустопорожних разговоров.

Тем, кого брали на работу в Генеральный штаб, первым делом рассказывали историю, приключившуюся с шефом, когда он был еще простым полковником. На обедах со своими офицерами он постоянно выкладывал рядом с тарелкой десять золотых монет, а потом забирал их, когда заканчивал трапезу и уходил. Эти дукаты всех смущали, былое веселье за столом кануло в прошлое, стихли разговоры о вине, женщинах и скачках.

Однажды кто-то не выдержал и спросил, зачем нужны монеты.

— Хотел их вручить первому, кто скажет хоть что-то дельное. Не вышло. Но вы хотя бы наградили меня глубокомысленным молчанием.

Сухощавый, еще бодрый, несмотря на преклонный возраст, старик с бритым лицом походил на учителя в военном мундире и до сих пор возглавлял Генштаб. Он прибыл в «большой дом» точно к назначенному часу заседания. По его сигналу адъютант пригласил всех участников в зал. В центре под лампой с зеленым абажуром стоял большой стол, накрытый скатертью с бахромой, поверх расстелена карта Европы, испещренная стрелками и множеством кодов.

— Рассаживайтесь, — скомандовал генерал-квартирмейстер и правая рука генерал-фельдмаршала граф Альфред фон Вальдерзее.

За стол уселись лишь начальники отделов, помощники остались стоять за их спинами. Среди прочих выделялся майор Пауль фон Гинденбург, работавший под руководством фон Шлиффена. О нем фон Вальдерзее как-то сказал, что он уже сейчас годен к тому, чтобы стать начальником Генерального штаба.

Установилась тишина. Все ждали, что скажет Мольтке.

— Мое время ушло, — огорошил он собравшихся. — Я глубокий старик, пора уступить место молодым. Вы все в курсе, кто придет мне на смену.

Все посмотрели на генерал-квартирмейстера. Кому как ни ему достанется «большой дом»?

Мольтке удовлетворенно покачал головой.

— События нынешней зимы укрепили меня в неотвратимости столкновения с Россией. Оскорбление, нанесенное нам покойным царем, не должно остаться без ответа. «Не вынуждай», — передразнил Мольтке скрипучим голосом и как отрубил: — Бисмарк не прав, нельзя было отступать! Его время, как