Прекрасная эпоха - Николай Дмитриевич Соболев

— Пусть кто-нибудь из критиканов посмеет вякнуть публично — его же порвут на части и «здрасти!» не скажут!

Заговор придворной камарильи? Недовольных военных?

— Ты диктатор или погулять вышел?

Тоже верно, у меня на всех агентов хватает, даром что от народовольцев остались воспоминания, а большинство народников открыто к сотрудничеству. Даже некий господин Плеханов, известный как теоретик социализма, изъявил желание поддержать в европейской прессе кампанию против прусского милитаризма. Не бесплатно — агент Алексеева, представившийся французским радикалом, ссудил ему приличную сумму.

— Плеханов? Ой, уморил!

Мир ощутимо трещал и рвался, как парус под ураганным ветром, наступил период крайней политической турбулентности, и тон задали, как всегда, французы. Не успел толком начаться новый, 1888-й год, как все завертелось с мсье Жоржа.

Хорошее генеральское имя для русского уха. Но не тот случай — Жорж Буланже, генерал Реванш, так взбаламутил прекрасную Францию, что я испугался, как бы не лишиться потенциального союзника.

Ситуация менялась столь быстро, что счел нужным устроиться прямо в конторе телеграфного агентства WTB, чтобы не тратить время в ожидании курьеров. Сообщения неслись весенним потоком, машинистки, перепуганные моим присутствием со свитой ординарцев, не успевали печатать сообщения для русской прессы, из Дома Ганзена на Невском протянули временную телефонную линию, чтобы я мог оперативно обсудить ситуацию с заинтересованными лицами.

— Уволенный из армии Жорж Буланже избран депутатом!

— Президент Карно, угрожая ему арестом, требует покинуть столицу!

— Парижане ложатся на рельсы, чтобы не дать отставному генералу покинуть Париж!

— Генерал едет в парламент!

— Он требует пересмотра конституции!

— Он призывает к плебисциту!

— Улицы заполнены демонстрантами. Они проклинают демократов!

Лондон подзуживал, Вена испуганно молчала, Берлин негодовал, Париж скандировал три «R» — реванш, ревизия, реставрация — и призывал Буланже возглавить поход на президентский дворец. Судьба Третьей республики висела на волоске, как и европейский мир — Бисмарк по своему обыкновению пускал пыль в глаза, угрожая Франции немедленным вторжением в случае успеха буланжистов и временно объединившихся с ними радикалов, клерикалов, монархистов и прочих. И вдруг Берлин как отрезало — оттуда перестали приходить телеграммы.

Я взбесился не на шутку и обрушился на заведующего конторой WTB с упреками. Масла в огонь подлил мой советник по экономическим вопросам Витте:

— Агентство Вольфа монопольно в Восточной Европе, принадлежит немцам и цензурирует сообщения из и в Россию в интересах германского правительства.

— Это же черт знает что такое! Возьмите на карандаш: немедленно озаботиться созданием русского телеграфного агентства. Нам нужно независимое РТА.

Заведующий конторой, заикаясь и всхлипывая, выдавил:

— В Старом дворце на Унтер-ден-Линден скончался император германский и король прусский Вильгельм!

Я ждал этого момента, о нем меня предупредил Дядя Вася — второму Рейху предстояло пройти через год трёх императоров. Старый кайзер прожил слишком долго, или так сошлись звезды — на престол вступил глубоко больной Фридрих III, страдающий от рака горла, не способный говорить и прикованный к постели. Элита Германии смотрела на него как на временное явление, понимая, что в скором времени трон пращуров достанется кронпринцу Вильгельму. Ситуация была слишком хороша, чтобы ей не воспользоваться — пришла пора действовать.

* * *

Моравия, сортировочная станция в окрестностях Брно, 29 апреля 1888 года

Полковник Прокопий Андроникович Алексеев прилично нервничал. Казалось бы, ко всему, вроде, привык, взять хотя бы последнюю операцию в Берлине, за которую он получил новый чин. Но то, что запланировано на ближайшие дни, выходило за рамки традиционной осведомительной работы, такого, кажется, никто еще в мире не делал, а уровень ответственности такой, что мурашки по коже бегали, стоило об этом подумать. Он планировал обнести огромный склад оружейного завода — не просто выкрасть готовую продукцию, но вывезти ее за пределы Австро-Венгрии.

Речь шла не о краже. Свое забирали, да в таком количестве, что с его помощью можно корпус вооружить. Предоплаченное, но задержанное по распоряжению министра-президента Цислейтании на неопределенный срок. Речь шла о затворах к винтовке Мосина-Роговцева и комплектах для разборки, сборки, чистки и смазки. Все это давно уже производилось в России, но пока в недостаточном количестве. Посему до сих пор отдельные детали — стебли затворов, боевые личинки и пружины, выбрасыватели, лезвия отверток, ершики, масленки, шомпольные муфты — заказывались на разных частных заводах в Богемии, свозились под Брно. Там окончательно проверяли качество, финально паковали и грузили в вагоны. Это счастье продолжалось до конца прошлого года, а потом все, стоп! Заводы продолжали выполнять заказ, а русские жаловались, трясли контрактами и — сосали лапу. На радость «колбасникам»! Пришла пора их наказать.

Алексеев поднимался на холм, вершину которого «украшал» замок Шпильберк. Ничего хорошего в этом уродливом строении с печальной историей не было — раньше в нем располагалась страшная тюрьма, а сейчас казармы. Стены окружало подобие парка, где полковник договорился встретиться с одним цугфюрером, чтобы узнать об организации патрульной службы в районе сортировочной станции. Он торопился, но ближе к вершине к нему прицепилась цыганка-проститутка, и он не знал, как от нее отделаться. Светить свой контакт с унтер-офицером из комендантской роты Алексееву не хотелось. Цыганка была настойчива, рвала блузку, чтобы вывалить груди, клацала кривыми зубами, хватала за руку — вела себя распущенно, по-хамски, почуяв в русском безответную жертву. Был бы на его месте солдат в увольнительной, он бы пинками спустил назойливую девку с холма или шмыгнул с ней в кусты.

— Да отстанешь ты наконец⁈ — зарычал выведенный из себя Алексеев. — Сейчас я…

Договорить не успел.

Из-за дерева вынырнул знакомый цугфюрер, влепил затрещину цыганке, и она мгновенно испарилась.

Алексеев сделал вид, что искренне благодарит унтер-офицера, обменялся рукопожатием, успев незаметно передать золотые флорины.

— Значит, так, — осклабился унтер. — Патрулей не станции не будет с двух пополуночи и до шести. Успеете дельце обтяпать?

Он принимал полковника за бандита из Лемберга, промышляющего кражами в грузовых составах. Алексеев, понятно, его не разубеждал.

Четыре часа — времени в обрез, чтобы успеть загрузить с таким количеством людей целый состав ящиками с деталями. Сторожей повязали, подкупленные машинисты подогнали поезд к нужному складу, и пошла пахота — вагон за вагоном, до ломоты в плечах, до ощущения, когда ни рук не чуешь, ни ног под собой. В распоряжении Прокопия Андрониковича была группа боевиков, прибывших из России с другим, более сложным заданием, десять человек. Он и их привлек, разделив поровну — одну часть на погрузку, другую на внешнюю охрану.

Как ни торопился, но об осторожности не забывал, и