Прекрасная эпоха - Николай Дмитриевич Соболев

— А наша?

— Дык как первые болячки исправили, так лучше не бывает! Ухватиста, коротка, легка — с такой куда сподручнее!

Первые комиссионные винтовки пошли в войска в конце 1883 года. Выпуск рос медленно, все упиралось в скорость освоения солдатами и в доводку конструкции. За два года доделали, и уже карабин вышел на загляденье — с удобной шейкой приклада, с мягким спуском. Патрон без закраины, кроме того, что легко входил в магазин, не утыкался и почти не давал задержек при перезарядке, потребовал меньшего диаметра затвора. А раз линейный размер меньше — то меньше вес!

Уже в 1884 году, после первого показа комиссионки в Софии и Сараево, Босния и Болгария задумались о ее закупке для своих армий, мне даже протежировать не потребовалось. Прослышав о продажах за рубеж, московские тузы пришли с предложением о дополнительном финансировании, а уж сколько денег они вложили в мои военно-промышленные проекты в качестве благодарности за концессию в Персии, и подумать страшно! Не говоря уж об Оренбургско-Ташкентской дороге, которую строил консорциум Найденова.

Едва-едва успел получить винтовки на свой корпус, как в меня клещами вцепились гвардейцы — дай! Что ставило под вопрос своевременное перевооружение Виленского и Варшавского округов, шедшее медленно и со скрипом. Но подумав, я согласился с гвардейцами — там обучение лучше, солдаты малость образованнее, вот пусть поработают наставниками в других полках: получил лейб-гвардии Семеновский полк винтовки, освоил — будьте любезны выделить сто человек для войск «моего» округа. И так далее, научился сам — научи другого. Опять же, когда тебе все простым языком объясняет свой брат-солдат, усваивается лучше, нежели тебе вдалбливают написанное господским языком наставление.

Пожалуй, единственный, кто не тянул меня за полу с требованием новых винтовок — Драгомиров, он так и остался при своем неприятии скорострельного оружия, а то совсем туго было бы. Заводы-то наращивали производство медленно, все время приходилось чугунные задницы пинать. Едва-едва три завода вместе выдавали тысячу винтовок в день!

Молодецкий посвист прервал воспоминания — к нам по ровной степи неслась пароконная повозка, мягко подпрыгивая на ухабах. На облучке, по-тавричански стоя, правил, крутя над головой вожжи, загорелый и запыленный парень.

Прямо на огневом рубеже повозка развернулась почти что на пятачке, едва не упав набок, и тут же с того места, где обычно сидят пассажиры, ударил пулемет.

Дальние щиты на стрелковом поле вздрогнули, в воздух полетели щепки.

— Это кто же такой лихой?

— Не признали, Михаил Дмитриевич? — улыбнулся в бороду Дукмасов.

— Николенька?

— Он самый!

Отстреляв две ленты, повозка-тавричанка медленно стронулась с рубежа и подкатила к нам. Николенька спрыгнул на землю, на ходу нахлобучил набекрень «пирожок» и застегнул гимнастерку у горла:

— Ваше сиятельство! Четвертая пулеметная повозка второй батареи упражнение закончила!

Глаза нашего возмужавшего enfant terrible сияли молодостью и задором.

— А пошли, посмотрим на мишени.

— Так зачем ходить, Ваше сиятельство, вот же повозка!

— Ты, поручик, бросай меня сиятельством обзывать, не первый день знакомы.

— Как прикажете, Михаил Дмитриевич! — козырнул Бахрушин и весело заорал: — Расчет кроме ездового — ко мне!

С повозки слезло и бегом рвануло к нам три человека, а четвертый немедля прибрал вожжи.

— Расчет на месте, мы к мишеням. Прошу, господа!

Как только мы подошли к тавричанке, а Николенька вскочил на козлы, я принялся осматриваться. Если передняя часть особых изменений не претерпела, то половина задней превратилась в ящик для фуража. По бокам у него крепились коробки с лентами и бидоны для воды, а сверху — колесный станок и сам пулемет.

Ох, сколько мы с ним намучились! Дядя Вася разрисовать-то все разрисовал, даже местами с размерами, а вот какая сталь потребна или какой другой материал — не знал. Пришлось где по наитию, где подбором, и все проверять на стрельбищах. Что-то у нас получилось, например, дульный ускоритель, что-то нет, как ребра на кожухе охлаждения, но учебные пулеметы по цене девятьсот с небольшим рублей за штуку появились к 1885 году. Пару лет их гоняли в хвост и в гриву, обучая под Ижевском и на Урале пулеметные команды, а завод еле-еле клепал по двести пулеметов в год, зато уже по восемьсот рубликов. Тоже хлеб, у французов-немцев и такого не было.

— Осторожнее. Михаил Дмитриевич, там топор, пила и лопата, не зацепитесь!

— Так перевесь их так, чтоб не цеплялось!

— Пока руки не доходят.

— Повыдергиваю — дойдут!

— Слушаюсь, Ваше сиятельство! — шутовски вытянулся Николенька.

На пару с Дукмасовым забрались в повозку — если в партикулярную влезало шесть-семь человек, то в эту только четыре: стрелок, заряжающий, ездовой и подносчик.

Ездовой шустренько довез нас до щитов: да, не поздоровилось вражеской «роте», кое-где ровные строчки дырок от пуль пересекали по четыре-пять щитов разом.

— Небось, лучшего пулеметчика для показа выбрал, поручик?

— Обижаете! Терентий стрелок хороший, но по нашему счету лишь восьмой, вот как раз с ним отдельно и занимался, подтягивал.

Когда вернулись обратно, Дукмасов тоже приложился к французской винтовке, взятой у пластуна, и сморщил от недовольства нос:

— А что у немца слыхать, Михаил Дмитриевич?

— Спохватились «колбасники», затеяли комиссию и срочно разрабатывают свою винтовку. Причем, стервецы такие, наши заказы в Богемии стараются задвинуть. А сами даже к производству не приступали.

— Значит, года три у нас есть?

— Рассчитывай на два, Петя, не больше, — я сам взял французскую винтовку и уже в который раз порадовался, что у нас есть Дядя Вася, а у них нет. — А что, Пантелей, побьем мы немца, коли случится?

— Дык немец вояка серьезный, — пластун сдвинул «пирожок» на лоб, — но так думаю, побьем! У нас вона — и винтарь, и кулемет!

Биржевая паника

Глава 18

Безумству храбрых поем мы песню

Вода камень точит, а мои постоянные предупреждения о воинственных планах Германии не пропали втуне, тот же Милютин, сдался, а вслед за ним и Михаил Николаевич. Хотя критиков и без них хватало. Закулисных. Их ходульный аргумент — Скобелев, хоть и не бесталанен, удивительно резок, упрям, ограниченного ума, все его стремления направлены только к войне с Германией, и это крайне опасно. К счастью, я не одинок — за мной мощнейшее патриотическое движение, пробужденное Берлинским