Новая Эпоха - Илья Городчиков

— А если попытаются? — спросил Луков.

— Тогда у них будут проблемы. — Обручев усмехнулся. — Мы на каждом блокпосту поставили сигнальные пушки. Если нападут — выстрел, и через полчаса казаки будут на месте.

Я посмотрел на восток. Холмы были пустынны, только редкие дубы темнели на склонах. Но я знал, что там, за ними, наши люди следят за дорогой, и это знание грело лучше, чем августовское солнце.

Мы вернулись на станцию, когда первый состав уже скрылся за поворотом. Обручев достал из сумки блокнот, начал что-то записывать, бормоча под нос цифры. Я не мешал. Пусть считает.

В город мы возвращались пешком, по обочине железной дороги. Луков курил, я смотрел на рельсы, уходящие за горизонт, и думал о том, сколько ещё вёрст надо проложить, чтобы соединить все наши поселения. Крепость Росс, Новороссийск, золотые прииски. Если англичане решат взять нас в блокаду, железная дорога станет нашей кровеносной системой, по которой пойдут и руда, и лес, и порох. Если мы успеем её построить.

На следующий день я пришёл на станцию рано, когда солнце только поднялось над холмами. У платформ уже кипела работа. Двое рабочих перегружали руду из телег в вагонетки, другие проверяли крепление рельсов на въезде в город. Обручев, с блокнотом в руках, считал что-то, то и дело сверяясь с часами.

— Сегодня первый рейс с приисков, — сказал он, увидев меня. — Ждём состав с золотом. Старатели обещали к полудню.

Я сел на скамью под навесом и стал ждать. Время тянулось медленно. Обручев ходил по платформе, проверял сцепки, заглядывал под колёса. Луков, пришедший со мной, устроился в тени и, кажется, задремал. Только солнце ползло по небу, и тени под навесом укорачивались.

Около одиннадцати я услышал стук. Он был далёким, едва различимым, но я сразу понял, что это. Колёса на стыках, мерный, нарастающий гул. Обручев выпрямился, посмотрел на восток. Луков открыл глаза.

Поезд показался из-за поворота через десять минут. Шесть лошадей, запряжённых цугом, тянули три платформы. На первой — руда, на второй — золотоносный песок в мешках, на третьей — двое старателей, державшихся за борта. Состав двигался медленно, но уверенно, и стук колёс уже не казался мне чужим.

Обручев подошёл к платформам, когда они остановились. Старатели спрыгнули на землю, разминая ноги, и я узнал в одном из них Хосе Мендосу, того самого авантюриста, который привёл первых золотоискателей в нашу колонию. За два года он изменился: оброс бородой, осунулся, но глаза горели всё тем же огнём.

— Сеньор Рыбин, — он снял шляпу, поклонился. — Мы сделали это. Ваша дорога — она работает.

— Сколько везёте? — спросил я.

— Сорок пудов песку. И ещё десять — самородков. За неделю намыли.

Я посмотрел на мешки. Сорок пудов золотоносного песка — это не меньше пяти пудов чистого золота после промывки. За неделю. С такой скоростью наша казна наполнится быстрее, чем мы успеем её тратить.

— Хорошо, — сказал я. — Разгружайте.

Рабочие принялись за дело, а я отошёл в сторону. Луков подошёл, встал рядом.

— Сорок пудов, — сказал он. — Это же… это же сколько пушек?

— Много, — ответил я. — Если англичане вернутся, мы их встретим.

К концу августа железная дорога работала в полную силу. Три состава в день уходили к приискам, три возвращались с рудой и золотом. Цены на металл в городе упали в два раза — теперь мы не возили его на телегах за тридцать вёрст, а доставляли за два часа. Кузнецы Гаврилы работали без остановки, отливая новые детали для паровоза, и на верфи уже заложили третий пароход.

Обручев приходил ко мне каждый вечер с отчётами. Цифры росли, складывались, множились. Золота стало столько, что мы начали отправлять его в Петербург не раз в полгода, а каждый месяц. Император, как я узнал из последнего письма, был доволен. Но я знал: деньги — это только половина дела. Вторая половина — время.

В начале сентября я получил письмо от Ван Линя. Старый китаец уехал в Китай ещё в мае, сразу после того, как мы перехватили шпионов, и теперь его весточка пришла с торговым судном, зашедшим в гавань. Я вскрыл конверт в кабинете, при свете лампы, и читал долго, перечитывая каждую строчку.

Ван Линь писал, что договорился с южными портами Китая о прямых поставках. Чай, шёлк, фарфор, рис — всё это теперь пойдёт к нам напрямую, в обмен на золото и пушнину. Английские торговые дома, которые до сих пор были посредниками, остались ни с чем. Капитаны, привыкшие возить китайские товары через Индию, теперь искали новые пути. И нашли — Русскую Гавань.

Я отложил письмо и подошёл к карте. Китай, наша колония, пути английских эскадр. Если Ван Линь прав, если торговля пойдёт напрямую, то блокада, которую готовили англичане, потеряет смысл. Они не смогут перекрыть Тихий океан, не смогут остановить китайские джонки. А без блокады война становится слишком дорогой.

Я перечитал письмо ещё раз, потом сложил и спрятал в ящик стола. Надо было готовиться к торжественному открытию дороги. Обручев назначил его на десятое сентября, когда первый участок железной дороги — от города до предгорий — будет окончательно принят в эксплуатацию. Паровоз ещё не был готов, но конная тяга работала исправно, и инженер решил не откладывать праздник.

Девятого сентября я объехал весь путь. Утром выехал верхом, сопровождаемый Луковым и десятком казаков. Дорога шла на восток, через дубовые рощи, мимо хуторов и полей. На третьей версте мы увидели первый блокпост — каменную башню, сложенную из дикого камня, с бойницами и смотровой площадкой. На башне дежурили двое казаков и трое индейцев. Старший, усатый десятник, доложил, что за всё время ни одного подозрительного движения.

На десятом блокпосте нас ждал Токеах. Индеец сидел на бревне у дороги, курил трубку и смотрел на восток. Увидев меня, он поднялся, и мы пошли вдоль путей.

— Хорошая дорога, — сказал он. — Быстрая. Но опасная.

— Почему?

— Она одна. Если её сломают, всё встанет. А сломать легко.

Я знал, о чём он говорит. В прошлой жизни я читал о партизанских войнах, о том, как диверсанты выводили из строя железные дороги. Снять рельс, разжечь костёр, свернуть