Новая Эпоха - Илья Городчиков

— Вы уверены?

— Уверен. Но даже если рискнут… — он усмехнулся, — … мы найдём, кому продавать.

Я кивнул, и мы попрощались.

Вернувшись домой, я застал Елену на веранде. Она пила чай, смотрела на море. Я сел рядом, взял её за руку.

— Устал? — спросила она.

— Устал. Но это хорошая усталость.

— Ты доволен?

Я посмотрел на город, на порт, на рельсы, уходящие на восток. Наши люди работали на верфи, на причалах, на станции. Стучали молоты, звенели цепи, кричали чайки. Жизнь шла своим чередом.

— Доволен, — ответил я. — Мы сделали то, что обещали. Дорога работает. Город стоит. Англичане пока не рискнули напасть.

— А если рискнут?

— Тогда встретим.

Она улыбнулась, прижалась ко мне, и мы долго сидели молча, глядя на море, на корабли, на уходящие за горизонт рельсы.

В конце сентября первый паровоз, названный «Прогресс», был готов к испытаниям. Обручев пришёл ко мне рано утром, возбуждённый, с красными от бессонницы глазами.

— Всё готово, — сказал он. — Можно пробовать.

Мы пошли на станцию. Паровоз стоял на запасном пути, чёрный, маслянистый, с медной трубой, поблёскивающей на солнце. Братья Петровы возились с котлом, проверяя клапаны, подтягивая гайки. Гаврила, в новом фартуке, стоял у топки, и лицо его было торжественным.

— Загружайте, — сказал я.

Кочегары забросили уголь, и через несколько минут из трубы повалил густой белый пар. Машина застучала, зашипела, и «Прогресс» медленно двинулся по рельсам.

Сначала шли на малом ходу, привыкая к управлению. Паровоз слушался рычагов, колёса крутились ровно, без рывков. Обручев, стоявший на площадке, что-то кричал, размахивал руками, но я не слышал слов — только стук колёс, свист пара, гул машины.

На первой версте прибавили ходу. Паровоз рванул вперёд, и я почувствовал, как ветер бьёт в лицо, как земля уходит из-под ног. Люди, стоявшие вдоль путей, кричали, махали шапками, и этот крик, смешанный со стуком колёс и свистом пара, казался мне песней. Песней победы.

Мы проехали пять вёрст, потом десять. Паровоз шёл ровно, уверенно, и я думал о том, что этот день изменит всё. Золото, лес, руда, люди — всё пойдёт быстрее. Война, если она придёт, будет другой. Потому что время теперь на нашей стороне.

На пятнадцатой версте мы остановились. Обручев спрыгнул на землю, проверил котёл, колёса, сцепки. Всё было в порядке.

— Работает! — закричал он, и лицо его было мокрым от слёз. — Работает!

Я хлопнул его по плечу, и мы поехали обратно.

Вернувшись в город, я поднялся на стену. Солнце клонилось к закату, и лучи его золотили крыши домов, шпиль собора, минарет, мачты кораблей. В порту суетились грузчики, на верфи стучали молоты, на станции пыхтел «Прогресс», готовясь к первому рабочему рейсу.

Луков подошёл, встал рядом.

— Теперь у нас есть дорога, — сказал он. — И паровоз.

— Теперь есть, — ответил я.

— Англичане вернутся. Ты думаешь, мы готовы?

Я посмотрел на запад, туда, где за горизонтом прятались вражеские корабли. Потом на восток, туда, где уходили рельсы, связавшие нас с золотом и рудой.

— Готовы, — сказал я. — Мы всегда готовы.

Внизу, на площади, зажглись огни. Люди выходили из домов, шли к станции, где уже собирался народ. Сегодня был праздник, и я не мог его пропустить.

Я спустился со стены и пошёл в толпу. Елена ждала меня у ворот, и мы вместе направились к станции. Там уже играла музыка, плясали, пели. Обручев стоял у паровоза, что-то рассказывал, показывал, и люди слушали, раскрыв рты.

Мы остановились у края платформы, и я смотрел на это море лиц, на этот праздник, на этот город, который мы построили своими руками.

— Знаешь, — сказала Елена, — я никогда не думала, что доживу до такого. Чтобы железная дорога, паровоз, корабли… И всё это здесь, на краю света.

— Мы сами построили этот край, — ответил я. — И сами будем его защищать.

Она взяла меня за руку, и мы долго стояли так, молча, глядя на огни, на людей, на уходящие в темноту рельсы.

Поздно ночью, когда праздник кончился, я вернулся в кабинет. На столе лежало письмо Ван Линя, которое я перечитывал в сотый раз. Китайские купцы идут к нам. Прямые поставки налажены. Английская блокада будет неэффективна.

Я сложил письмо, убрал в ящик и подошёл к карте. Тихий океан, наши берега, пути вражеских эскадр. Мы были готовы. Мы были сильны. Мы были вместе.

Внизу, в городе, затихали последние голоса. Где-то стучал молот — рабочие на верфи не могли успокоиться даже ночью. На станции пыхтел паровоз, остывая после первого пробега. Жизнь продолжалась.

Я погасил лампу и вышел на балкон. Ночь была тёплой, звёздной, пахло морем и цветущими травами. Где-то в горах выли койоты, перекликаясь с собаками в городе. Рельсы, уходящие на восток, слабо поблёскивали в лунном свете.

Глава 20

Летняя жара спала, уступив место мягкому золотому свету, который разливался над холмами, окрашивая листву дубов в багрянец, а траву на склонах — в густую охру. В такие дни город казался мне не просто поселением на краю света, а чем-то большим — укоренившимся, настоящим, живущим своей, особенной жизнью.

Я сидел в кабинете, просматривая утренние донесения, когда Елена вошла без стука. Это было на неё не похоже — она всегда стучала, даже в нашем доме, соблюдая тот порядок, который сама же и установила. Я поднял голову и увидел, что лицо её бледно, а руки сжаты в кулаки. Сердце на мгновение пропустило удар — за годы в этом времени я привык ожидать худшего от любого неожиданного события.

Она подошла к столу, остановилась, и я заметил, как дрожат её пальцы. В глазах стояло что-то, чего я не мог разобрать, — страх пополам с радостью, или радость, приправленная страхом. Она молчала, и это молчание длилось всего несколько секунд, но мне показалось, что прошла вечность.

— Павел, — сказала она наконец, и голос её был тихим, почти шёпотом. — Я беременна.

Мир вокруг меня не рухнул, не перевернулся, не изменился ни на мгновение. За окном по-прежнему светило солнце, в порту кричали чайки, где-то в городе стучал молот. Но что-то внутри сместилось, сдвинулось с места, и