Новая Эпоха - Илья Городчиков

Внизу, в городе, зажглись огни. Люди выходили на улицы, смотрели в море, шептались. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то просто молчал.

Я спустился со стены и пошёл к верфи. Там, среди пепелища, уже работали люди. Они разбирали обгоревшие брёвна, расчищали место для нового эллинга. Работа шла медленно, но шла.

Обручев, увидев меня, подошёл.

— Через месяц построим новый эллинг, — сказал он. — А через два — спустим второй пароход.

— Хорошо.

— Англичане вернутся?

— Вернутся.

— Мы будем готовы.

Я кивнул и пошёл дальше. К складам, где пересчитывали уцелевший лес. К батареям, где Рогов проверял пушки. К лазарету, где Марков боролся за жизнь раненых. К дому, где Елена ждала меня, не смыкая глаз.

Всю ночь я ходил по городу, и люди, встречавшиеся мне, смотрели в глаза, и в их взглядах я читал одно и то же. Мы не сдадимся. Мы выстоим. Мы победим.

На рассвете, когда солнце снова поднялось над океаном, я стоял на стене и смотрел в пустое море. Корабли ушли, но я знал — они вернутся. И когда они вернутся, мы встретим их. Потому что этот город — наша земля. Наш дом. Наша жизнь.

Глава 19

Август пришёл в Калифорнию сухой и знойный. Солнце висело над холмами белым раскалённым шаром, выжигая траву на склонах до жёлтой соломы, и воздух над долиной дрожал, как над раскалённой печью. Но работа не останавливалась. С того рассвета, когда английские корабли ушли за горизонт, город жил одной мыслью — восстановить, построить, укрепиться.

Я каждое утро поднимался на стену и смотрел на восток, туда, где за предгорьями, среди дубовых рощ и каменистых осыпей, тянулась стальная нитка нашей железной дороги. Обручев обещал закончить последний участок к концу июля, но пожар на верфи отвлёк людей, пришлось снимать рабочих с путей, чтобы разбирать завалы и строить новый эллинг. Теперь дорога была готова только к середине августа.

Но она была готова.

Я спустился со стены и направился к восточным воротам. Утро только начиналось, но улицы уже наполнились привычным шумом. Лавочники открывали ставни, из пекарен тянуло свежим хлебом, где-то звенел колокольчик — разносчик воды предлагал свой товар. На перекрёстке двое казаков о чём-то спорили с китайским купцом, но спорили мирно, без крика. Город залечивал раны.

У ворот меня догнал Луков. Штабс-капитан за лето осунулся, под глазами залегли тени, но шаг его был всё так же твёрд, а взгляд цепок. Он молча поравнялся со мной, и мы вместе вышли за городскую черту.

Дорога на восток была уже не той, что год назад. Вдоль тракта выросли новые хутора, поля пшеницы и кукурузы тянулись до самого подножия холмов. Татары, поселившиеся здесь два года назад, развели отары овец, и по склонам брели белые пятна, похожие на облака, застрявшие в траве. Мормоны, получившие землю на восточной границе, поставили добротные дома из местного камня, и над их посёлком вился дымок кузницы. Бригам Янг, старейшина, встречался мне в городе раз в неделю, покупал соль и гвозди, и в глазах его я видел не благодарность — уважение.

Мы шли молча. Я знал, что Луков думает о том же, о чём и я: сможет ли дорога работать, хватит ли у нас людей, чтобы её защищать, не станет ли она мишенью для англичан. Но говорить об этом вслух не хотелось.

За последним хутором дорога ныряла в дубовую рощу, и здесь начиналась железная дорога. Первые рельсы, уложенные ещё два года назад, уходили вперёд, к предгорьям, где среди скал и осыпей лежали наши прииски. Шпалы были тёмными от креозота, рельсы блестели на солнце маслянистым блеском. Я остановился, провёл рукой по стальной полосе. Металл был горячим, нагретым за ночь, но гладким, без заусенцев. Гаврила с братьями Петровыми сделали своё дело.

Обручев ждал нас у первого разъезда — небольшой станции, сложенной из дикого камня, с навесом и колодцем. Инженер за год изменился до неузнаваемости: исхудал, почернел, лицо его пересекли глубокие морщины, а пальцы правой руки были измазаны чернилами и мазутом так, что казались частью механизма. Но глаза горели — тем особым огнём, какой бывает у людей, которые видят своё детище готовым к жизни.

Он подвёл меня к составу, стоявшему на запасном пути. Две платформы, гружённые рудой, и одна открытая повозка с высокими бортами. Вместо паровоза — упряжка из шести лошадей, запряжённых цугом. Обручев, заметив мой взгляд, покачал головой.

— Паровоз ещё не готов, — сказал он, и в голосе его слышалась досада. — Котёл варим, цилиндры точим. К концу сентября запустим. Пока — лошади.

— Сколько потянут?

— Десять пудов на платформу. Если дорога ровная — до двадцати. Это в два раза быстрее, чем на телегах по тракту.

Я осмотрел состав. Колёса были железными, с ребордами, точно такими, какие я видел в книжках по истории железных дорог. Сцепки — грубые, но надёжные. Тормоза — ручные, с рычагами на каждой платформе. Всё это было сделано здесь, в наших мастерских, руками наших людей.

— Пробный рейс? — спросил я.

Обручев кивнул и махнул рукой. Двое рабочих отцепили платформы, и состав медленно двинулся по рельсам. Лошади шли шагом, возница покрикивал, пощёлкивал кнутом, но не бил. Колёса мерно стучали на стыках, и этот стук, ровный, железный, казался мне музыкой.

Мы шли рядом с составом, и я смотрел, как платформы с рудой уходят вперёд, к городу. Обручев шагал по шпалам, иногда наклоняясь, чтобы проверить крепление костылей, иногда оглядываясь на состав. Луков молчал, только раз закурил трубку, но сразу затушил — дорога не прощала неосторожности с огнём.

— Сколько рейсов в день? — спросил я.

— Если лошадей не жалеть — пять. Но мы побережём, пока не наладим смену. Сейчас — три.

— А золото? С приисков?

— Тоже пойдёт. Мы уже договорились со старателями. Они будут сдавать руду на станции в предгорьях, а мы — доставлять в город. Быстрее, чем на лошадях, и дешевле.

Я кивнул. Дешевле и быстрее — это было главное. Каждая сэкономленная копейка уходила на укрепление города, на порох, на ядра, на новые корабли.

У первого поворота Обручев остановился. Здесь, где дорога огибала скальный выступ, были видны сразу два пролёта пути — вниз, к городу, и вверх, к предгорьям. Инженер указал рукой на восток.

— Там, за холмами, — сказал он, —