Громов. Хозяин теней. 8 - Екатерина Насута

Голос Москвы

Мел в руках крошился.

Тут бы ещё листиков, кнопок, ниточек, которые можно тянуть. Не знаю, будет ли с того смысл, но хотя бы смотрелось всё солидно.

Ладно, как-нибудь так.

А люди смотрят. Ждут. И надо бы с чего-то начинать, а оно не начинается. И стою дурак дураком с мелом и перед доской. Спина моментально испариной покрывается. Коленки трясутся.

Тело, оно такое.

Подростковое, дурноватое. Ничего. Я справлюсь.

— Наша, в смысле, Громовская история началась с отца. Он родился. Жил. И уехал учиться, — я поставил точку, которая получилась жирной. А стоило руку дёрнуть, и линия пошла влево, кривая и со скрипом, от которого я сам поморщился. — Во время учёбы он познакомился с Ильёй Воротынцевым. Они сдружились, то ли на почве науки, то ли в принципе.

Я попытался написать имена, но только пальцы измазал.

— Дай сюда, — не выдержала Татьяна.

— Может, лучше листики? Писать на них и крепить к доске? А то мел толстый…

— Потом, — она вывела ровное «учёба». И добавила с двух сторон по фамилии, соединив их с этой самой учёбой.

Умная у меня сестра.

— Вот… и во время этой учёбы отец и Воротынцев встретили кого-то, кого называли Профессором. И возможно, он действительно профессор…

Татьяна вывела и это слово, над «учёбой», проведя от него линии к Громову и Воротынцеву. Причём разумно сократив. Вот у неё почерк идеальный, такого, кажется, даже у нашей первой учительницы не было.

— Стоит проверить тех, кто преподавал в то время, — произнёс Орлов и замолчал под перекрестьем взглядов, кажется, даже несколько смутился.

— Уже, — Карп Евстратович потянулся. — Алексей Михайлович, вы не возражаете, если я к вам поближе? Рядом с вами легче становится, прям внутри всё отпускает. Извините, но мне бы к работе, а вот он не пускает, — он указан на Николя. — Глядишь, при вас быстрее на поправку пойду. А то времени нет по больничкам-то прятаться.

— А я бы наоборот, подальше, — Мишка быстро отступил в другой конец комнаты. — Тени неприятно.

Это аргумент.

Моим вот тоже не особо, хотя и терпимо. Только чесаться охота.

— Из профессоров, которые преподавали в то время, остались лишь трое. — Карп Евстратович пересел и плечи расправил. — Из тех, что работают при университете. Один читает курс про русскую словесность.

Маньяк-гуманитарий?

— И преподаёт латынь.

Вот это ближе. Помнится, латынь, она в некоторых областях науки даже очень нужна. В той же практической некромантии. С этой точки зрения маньяк-гуманитарий не кажется чем-то таким уж невозможным.

— Ещё один — теоретическую магию, однако славится дурным характером. Студенты его боятся и, мягко говоря, недолюбливают.

А человеку, которого недолюбливают, крайне сложно сплотить этих самых студентов одной идеей.

— А третий?

— А третий — ректор… — Карп Евстратович замолчал, вздохнул. — Человек заслуженный, весьма достойный. Известный, как у нас, так и за рубежом, в основном своими исследованиями развития дара. Его стараниями в университете созданы новые факультеты, да и в целом фигура заметная.

Как подозревать такого замечательного человека в чём-то недостойном?

Но приходится.

— Наблюдение я приставил, — признался Карп Евстратович. — Но тут другое… ректор — должность не номинальная.

— Согласен, — Слышнев коснулся запястья, и бусины блеснули светом. — Я знаком с Аврелием Яковлевичем. Он постоянно на виду. Заседания попечительского совета. Участие в дискуссиях Думы, особенно тех, которые реформы образования касаются. Он ратует за увеличение количества университетов в стране и расширение программы, за создание учебных заведений для тех, кто даром не наделен или наделён слабым. Часто в разъездах, то инспекции, то комиссии. Добавим, что и сам университет требует внимания. Там много бумажной работы, не говоря уже о постоянных проблемах, и со студентами, и с профессорами.

То есть человек занятой, которому явно не до заговоров.

— А раньше? Раньше он тоже ректором был?

— Заместителем декана, потом деканом, — Карп Евстратович явно хорошо копнул. — Членом Ученого Совета.

Ну вот я, честно, не соображу, как оно стыкуется с остальным или нет.

— Аврелий Яковлевич и с Синодом довольно тесно сотрудничал, — продолжил Слышнев. — И да, в нынешних обстоятельствах рекомендация, не сказать, чтобы в пользу… он как раз изучал артефакты разного уровня. Принципы создания, работу мастерских, некоторые особенности их устройства. Там его помнят и ценят. Со Святынями ему тоже случалось работать. Не с пропавшими. Чуть как бы…

— Пониже рангом? — предположил я.

— Именно. Если так можно выразиться. Но лучше не стоит. Официально святость рангов не имеет.

Но это официально. Реальность с официальностью частенько вразнобой идут.

— Как по мне, слишком публичный человек. Весьма затруднительно организовать тайное общество, когда на тебе уже есть несколько не тайных общественных организаций, за деятельностью которых надо следить. К тому же отчёты, научная работа и прочее… — Карп Евстратович потряс головой. — Но присматривать, пусть присматривают. Может, конечно, прямо и не завязан, но есть вероятность, что где-то что-то он слышал…

— И промолчал? — не утерпел Орлов.

— А вы, молодой человек, если бы вдруг услышали, что ваш однокашник посещает некие собрания? Или читает листовки сомнительного содержания, скажем? Вы бы промолчали?

Орлов густо покраснел и опустил взгляд.

А Карп Евстратович вздохнул.

— То-то и оно. К сожалению, наше общество к полиции крайне не расположено… доносчиков не любят. Верно?

Кивнули все.

Я тоже. А что, доносчиков нигде не любят. И никогда.

— Нет, если бы речь шла о серьёзном преступлении, думаю, человек взрослый нашёл бы способ… поставить в известность тех, кого это касается, — Слышнев говорил мягко. — Но вот тайные общества разного пошиба воспринимаются скорее как забава для молодёжи. А уж если общество изначально не политической направленности, то его вовсе не сочтут представляющим опасность.

— Скажу больше, — подхватил Карп Евстратович. — В студенческой среде идеи нигилизма живы и весьма популярны. А уж полиция…

— Не популярна?

— Ещё как, — это уже Мишка заговорил. — Хватит и малости, одного лишь подозрения в сотрудничестве с охранкой, чтобы стать изгоем. Причём для всех и сразу, включая преподавателей. В лучшем случае этим ограничится, а так и избить могут… и чего хуже.

— Ладно, я понял, — я потёр переносицу. — Значит, трое, но никто не годится?

—