Уровни силы 2 - Nezloi

Старик внешне был каменно-спокоен.

Едва меня ввели в зал, как затрещали фотоаппараты, ослепив меня вспышками; вопросов никто не выкрикивал.

«Похоже, император решил сделать позор Курбских общественным достоянием. Что-то мне подсказывает, что зря».

Конвой было повёл меня к столу, за которым разместились мои адвокаты, но неожиданно вмешался грузный мужчина в синей прокурорской форме с погонами полковника.

— Почему обвиняемый не в кандалах⁈ Это нарушение будет занесено в ваши личные дела, — проскрипел прокурор, после чего, упирая на мои «тяжёлые» статьи, настоял, чтобы меня всё-таки заковали в железо и засунули в клетку.

Уголок рта князя едва заметно дёрнулся, а я вдруг ясно понял: чем бы ни завершился этот фарс, он убьёт и прокурора, и судью — возможно, не в ближайшее время, так как их, скорее всего, будут охранять императорские гвардейцы, но когда-нибудь охрану всё равно снимут, и вот тогда на сцену выйдет «тихий витязь» — киллер на службе рода, тот самый, что забил молотком вахмистра-садиста и задушил Молчанову.

Я мало что понимал в судах, но даже мне было известно, что суд — это не дело одного заседания, тем более у меня была куча статей. Тем не менее судья уложился в одно. Адвокаты бились за меня как львы и с двадцати пяти лет каторги на Колыме, запрашиваемых прокурором, смогли скостить до семи лет по совокупности на Сахалине. Часть обвинений они вообще сняли в связи с отсутствием весомых доказательств, вроде исчезновения сотрудников жандармерии в Окаянке. Резню в пресс-хате выставили самообороной, незаконное хранение и ношение оружия, проникновение в аномальную зону просто отмели как нелепые. Оказалось, что как представитель высшего дворянства я имею право на ношение и хранение любого ручного оружия, а также на посещение почти любых мест в империи.

В итоге меня осудили только за события в Крылове — точнее, не осудили: прокурор напомнил суду, что заочно я уже приговорён к семи годам каторги. Апелляцию моих адвокатов отклонили — время её подачи истекло.

На этом суд закончился со счётом: семь лет каторжных работ против необъявленного смертного приговора всем сотрудникам суда.

Во время оглашения приговора князь встал и подошёл к моей клетке; конвоиры, стоящие рядом, не посмели его остановить. Ободряюще мне улыбнувшись, князь произнёс:

— Алексей, ни о чём не беспокойся, я тебя вытащу, дай только срок.

Я ни о чём не беспокоился, так как собирался вытащить себя сам.

Меня уже выводили из клетки, когда князь Курбский вполголоса, от тона которого заледенели внутренности, пообещал, что все причастные без своих наград не останутся.

Из здания суда меня перевезли в городское СИЗО, где я буду ждать этапирования к месту отбывания наказания. Так как мой статус витязя был по-прежнему не доказан, попал я в общую камеру на тридцать человек.

Ожидаемых провокаций, идиотских шуток или проверок не последовало, хотя откровенных уголовников хватало: на вскидку клеймёных физиономий имелось не меньше четверти от всех сидельцев, да и остальные, судя по татуировкам, тоже не являлись участниками воскресного хора.

С матрасом под мышкой я пару секунд разглядывал «лютые лица», пока мужчина средних лет с вырванными ноздрями и печатью беглого каторжника на лбу не произнёс:

— Падай сюда, молодой.

Место мне досталось хоть и не «козырное», но и не «опущенное», поэтому, без споров, я прошёл к своим нарам и бросил на них скатку.

Дождавшись, когда я устроюсь на новом месте, «честный каторжанин» пригласил меня к столу:

— Садись, молодой, почаёвничаем.

Устроившись за столом напротив «смотрящего», я стал ждать вопросов с подковыркой, размышляя, что мне будет, если я «поломаю» ещё и этих.

Какой-то тощий мужичонка без рубахи, сплошь покрытый татуировками, суетливо налил нам крепкого чая, поставил тарелочку с сушками и, присев на край скамейки, стал преданно пожирать глазами пахана.

— Я Барончик, смотрящий за хатой, — представился мужчина.

— Алексей, хантер.

Несколько мгновений Барончик играл со мной в гляделки: то ли пытался что-то найти в моих глазах, то ли просто пытался показать, кто здесь главный.

— Слыхал, ты у псов сук на пресс-хате поломал?

Я пожал плечами, не собираясь отчитываться перед уголовником.

— Лихой ты каторжанин, быть тебе иваном, помяни моё слово.

Далеко не сразу я понял, что Барончик меня вербует в свою «бригаду». Как оказалось, он тоже едет на Сахалин, но, в отличие от меня, на пожизненный срок.

Хотя по некоторым намёкам и специально допущенным оговоркам стало понятно, что на каторге Барончик задерживаться не собирается. Впрочем, это было ясно с самого начала: клеймо беглеца на его лице громко об этом свидетельствовало.

«Вот будет смешно, если я вступлю в его банду и это дойдёт до князя. А уж какие заголовки в газетах будут…» — с трудом подавив улыбку, я покачал головой.

— Я случайный пассажир, думаю, надолго здесь не задержусь.

Ещё немного поболтав с Барончиком на общие темы, я пошёл отдыхать, а точнее, в очередной раз «сломал» систему, дождался её зависания и уснул.

Проснулся я знаменитым — точнее, будет сказать, до моих сокамерников дошла информация о моём дворянском статусе и о том, что я хоть и слабый, но витязь. Отношение ко мне изменилось мгновенно: матёрые каторжане, не боявшиеся ни бога, ни чёрта, не смели поднять на меня глаза — уж слишком кровавая была репутация у высшей аристократии. Впрочем, зверски убитые сотрудники жандармерии на это толсто намекали.

Кстати, информация о их смерти уже появилась в СМИ.

Коснулось это и надзирателей — весь режим сразу же пошёл по одному месту. Этим же вечером мне прямо в «волчок» передали навороченный телефон с номером Артамонова. Это при том, что любые средства связи в СИЗО были строжайше запрещены.

— Ну раз такое дело, — пробормотал я, ткнув в кнопку вызова.

Без капли сомнения я заказал через личного секретаря князя обед на двадцать четыре персоны прямо в СИЗО и полтора часа спустя получил его. Накрывал всё тот же тощий расписной уголовник.

За стол сидельцев пришлось приглашать приказом: почему-то все до последнего ожидали от меня какого-то подвоха.

После совместного обеда градус настороженности по отношению ко мне немного снизился, и я даже смог пообщаться с некоторыми каторжниками. Один из них, квадратный громила с шеей вдвое толще головы, по кличке Мешок, во время нашей беседы подал мне интересную мысль:

— Нельзя мне на каторгу, двадцать пять годков не вынесу, как есть сгину! — пожаловался бандит, кстати, осуждённый за изнасилование