Бесплодная истинная для распутного дракона - Леона Эльсворд

Кайрен задумался, потом с очень серьезным видом покачал головой.

- Я, пожалуй, не хочу взрослеть. Слишком много странных правил, слез и поцелуев.

Сар одобрительно кивнул, словно услышал величайшую истину мироздания.

- Мудрый ребенок. Взросление вообще сильно переоценено, особенно если в комплекте идут заговоры, проклятия и слюнявые поцелуи.

Глава 69

В ту же ночь я застала Роэна и Милу совершенно случайно, хотя, если быть до конца честной, случайность эта была весьма сомнительной.

Я шла в южное крыло, потому что после вести из Эйры сон окончательно отказался ко мне приходить. Дом казался тихим, довольным и по-особенному теплым, словно сам выдохнул после долгого напряжения. Король был спасен, Эрик впервые за долгое время спал спокойно, а Элиас сидел в библиотеке с Агатой, и я решила не мешать им в этот редкий мирный час.

У коридора, ведущего к старой оранжерее, горел мягкий свет, золотистыми пятнами ложившийся на каменный пол. Я замедлила шаг, услышав приглушенные голоса.

- Вы снова ранены, - говорила Мила с тем самым укоризненным спокойствием, от которого даже самые упрямые мужчины начинали чувствовать себя провинившимися мальчишками.

- Это всего лишь царапина.

- У вас все царапина. Даже если вам руку оторвут, вы скажете, что это небольшое неудобство.

- Руку мне все-таки не оторвали.

Я остановилась у арки, хотя прекрасно понимала, что приличная женщина в такой ситуации должна была бы немедленно уйти. Подслушивать я не собиралась, но голоса доносились слишком отчетливо, а любопытство, как известно, иногда сильнее хорошего воспитания.

Роэн произнес тише:

- Вы всегда так заботитесь обо всех?

- Работа такая.

- Нет, - мягко возразил он. - Это не работа.

На несколько мгновений повисло молчание, густое и неловкое, но почему-то очень теплое.

Потом Мила спросила уже совсем другим голосом:

- А вы всегда делаете вид, будто вам ничего не нужно?

Роэн ответил не сразу.

- Так проще.

- Кому?

- Всем.

- Неправда.

Я осторожно выглянула из-за арки.

Они стояли у окна. Мила держала в руках бинт, а Роэн сидел на каменной скамье с закатанным рукавом рубашки. На его предплечье темнела свежая царапина - ничего серьезного, обычный след после недавних событий. Но Мила обрабатывала ее так сосредоточенно, словно от этого зависела если не судьба мира, то судьба самого Роэна точно.

А Роэн смотрел вовсе не на рану.

Он смотрел на нее.

- Мила, - произнес он.

Она подняла глаза.

- Что?

- Я не умею ухаживать красиво.

Мила растерянно моргнула.

- Что?

- Я не умею говорить мягко. Не умею дарить цветы так, чтобы это не выглядело как приказ садовнику. Не умею быть легким человеком, рядом с которым все просто и понятно.

Мила замерла, словно боялась спугнуть эти слова.

- Роэн…

- Но я хочу научиться, - сказал он тихо. - Если вы позволите.

Бинт выскользнул из ее пальцев, но Роэн успел поймать его прежде, чем тот упал на пол.

Мила рассмеялась нервно, почти испуганно.

- Вы сейчас… ухаживаете за мной?

- Пытаюсь.

- Очень сурово.

- Я предупреждал, что не умею.

Мила смотрела на него, и в ее глазах было столько нежности, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

- Тогда начните с простого.

- С чего?

- С того, чтобы поцеловать меня, если вы этого хотите.

Роэн застыл.

На одно мгновение мне показалось, что он испугается сильнее, чем перед настоящим боем. Потом он поднялся, медленно и осторожно, будто каждое движение могло разрушить что-то хрупкое. Его пальцы коснулись ее щеки почти невесомо.

- Хочу.

И он поцеловал ее.

Не резко и не страстно, а сначала почти осторожно, будто спрашивал разрешения даже после ее собственных слов. Мила сама поднялась на носочки, обвила руками его шею и ответила ему так нежно, что Роэн выдохнул, словно наконец признал поражение.

Я отступила назад так тихо, как только могла.

Разумеется, именно в этот момент за моей спиной на подоконнике обнаружился Сар.

- Видела? - прошептал он с неприлично довольным видом.

Я едва не вскрикнула и прижала ладонь к груди.

- Ты невозможен!

- Я документирую романтическую архитектуру.

- Молчи.

- Уже молчу. Но должен признать, Роэн целуется лучше, чем я ожидал.

Я схватила его под мышку и поспешно унесла прочь, пока этот хвостатый комментатор окончательно не испортил чужой прекрасный момент.

Утром Мила пришла ко мне с таким лицом, будто ночью в южной оранжерее не произошло ровным счетом ничего примечательного.

- Доброе утро, миледи. Платье голубое или серебряное?

Я посмотрела на нее внимательнее.

Она старательно избегала моего взгляда, что само по себе было почти признанием.

- Мила.

- Да?

- Южная оранжерея красивая ночью?

Она замерла, а потом покраснела до самых корней волос.

- Миледи!

Я улыбнулась.

- Серебряное платье.

Мила закрыла лицо руками.

- Вы видели?

- Немного.

- Богиня…

- Он хороший человек.

Она медленно опустила руки, и ее глаза сразу стали мягкими.

- Да. Очень хороший.

- И ты заслуживаешь хорошего человека.

Мила несколько секунд смотрела на меня, а потом вдруг обняла крепко и порывисто.

- А вы заслуживаете целый мир, госпожа.

Я осторожно улыбнулась, чувствуя, как внутри становится теплее.

- Мне бы пока пережить хотя бы один.

Глава 70

На четвертый день после возвращения Ольцег изменился, хотя сначала никто не понял, что именно произошло.

Утро выдалось ясным и почти безмятежным. В саду пели серебряные цветы, наполняя воздух тонким звоном, похожим на музыку далеких колокольчиков. Кайрен спорил с Вейлой о том, кто быстрее найдет тайный ход под лестницей, хотя оба пока даже не договорились, под какой именно лестницей собираются искать.

Эрик пытался убедить Талию, что ему уже вполне можно тренироваться, а Талия отвечала с таким ледяным спокойствием, что ему пока можно только сидеть, дышать и быть благодарным судьбе за то, что он вообще снова ходит.

Я находилась в библиотеке вместе с Элиасом.

Мы изучали старые карты Лунного Двора, вернее, того места, которое все привыкли считать Лунным Двором.

На каждой карте Ольцег был обозначен как остров. Перевалочный пункт. Дом на утесе. Порт. Сады. Шахты. Источники. Все выглядело привычно, почти понятно, но в каждой карте под центральными холмами оставалось странное пустое место.

Оно было не белым.

Оно было серебряным.

Словно сам пергамент отказывался рисовать то, что скрывалось глубже, под землей,