Гувернантка из Ланкастер-Хауса - Алекс Урса

прошлого. Мой собственный отец был, к сожалению, человеком замкнутым и властным, его не требовалось любить, зато нельзя было ослушаться. Я хотел быть другим отцом и был уверен, что у моих детей будет нежная кроткая мать. Я даже не сразу понял, что что-то пошло не так.

Уинни напряглась, все еще молча, боясь, как бы лишнее слово, вздох или любой другой звук не сбили собеседника с мысли. По упрямой спине, по руке, сжимающей бокал, по напряженной линии плеч было видно, как тяжело даются графу воспоминания о том, как рухнули его надежды на счастливую спокойную жизнь. На ту жизнь, которая любому, кто ее ведет, кажется обычной и даже скучной, а тому, кому судьба отказывает в такой милости, видится навсегда ушедшим солнцем. Уинни захотелось подойти к лорду Флетчеру сзади и обнять, насколько хватит рук, замереть и уткнуться лбом между лопатками, зарываясь лицом в разбросанные в беспорядке волосы, обычно стянутые в строгий хвост траурной черной лентой. Но девушка осталась на месте, удерживаемая растущим чувством вины за полуправду-полуложь, которыми она так щедро кормила лорда Флетчера день за днем.

– Сначала я обратил внимание на… скажем так, неоправданную жестокость в отношении слуг. Хильда могла вспылить из-за любой мелочи, и потом ее очень тяжело было успокоить. У нее резко менялось настроение, из черной меланхолии ее бросало в буйное веселье. Она могла лить слезы несколько часов подряд, а потом улыбаться как ни в чем не бывало. Это странно было наблюдать и невозможно было контролировать. Спустя некоторое время стало понятно, что Хильда в положении, и тогда я многое списал на ее состояние, убедив себя, что именно оно стало причиной изменения ее характера. Хотя это, конечно же, было не так, все началось гораздо раньше. Но я был так окрылен новостью, что скоро стану отцом…

Тут голос графа треснул и затих. Уинни сидела тише мыши. Теперь портрет, надгробный памятник и рассказы окружающих начали складываться в общую картину. Единственное – граф не упоминал о необыкновенной пылкости жены, которую она, судя по всему, дарила не только ему… Хотя какому мужчине приятно вспоминать такое? Удивительно было уже то, что он решился на откровения с Уинни. Но граф, видимо, все же решил идти до конца.

– Я надеялся, что грядущее материнство смягчит ее буйный нрав, но получилось совсем иначе. Оно выявило другую сторону ее надвигающегося безумия. Хильда стала необыкновенно сладострастна, и это была не страсть, а страшная, пугающая похоть.

Граф повернулся в сторону Уинни, но даже не взглянул на нее. Казалось, его взгляд был обращен в прошлое. Он нащупал бутылку вина и щедро плеснул себе в бокал, порядочно пролив на белоснежную скатерть и забыв предложить Уинни. Затем приложился к бокалу и жадно отпил, потом опустился в кресло и, все так же не глядя на Уинни, все-таки обратился к ней:

– Я не хочу, чтобы между нами были недомолвки, хотя это совершенно не то, что я желал бы поведать тебе. И я не хочу обелять себя и делать вид, что наша с ней жизнь была безоблачна. И ты должна верить мне: несмотря ни на что, я не хотел причинять вред своей жене, хотя многое из того, что с ней происходило, было до поры скрыто от меня. Но это невозможно было долго прятать. День ото дня ей становилось все хуже, словно преисподняя решила окончательно поглотить ее. Однажды она совершенно безобразно, а главное, без причины оттаскала за волосы свою горничную и даже попыталась прижечь ей лицо раскаленными щипцами для углей. Я совершенно не знал, что мне делать с этим. Вскоре мне и вовсе доложили, что Хильда отлучается из дома по ночам. В это было почти невозможно поверить, и я решил прежде всего поговорить с ней. Но вместо разговора у нас вышла безобразнейшая сцена. Она набросилась на меня с кулаками, пыталась расцарапать лицо. Я больше не узнавал ее. Я не хотел, чтобы кто-то видел ее в таком состоянии, и в конце концов, чтобы заставить ее хоть как-то прийти в себя, я не нашел ничего лучше, чем запереть ее в комнате на чердаке, подальше от любопытных глаз.

Уинни сжалась в кресле, совершенно неуверенная, что хочет знать продолжение этой мрачной истории, но лорд Флетчер, напротив, стремился выговориться. Теперь речь его стала торопливой и чуть сбивчивой.

– Я запретил слугам заходить к ней, полагая, что она опасна для окружающих, и расположился в комнате через стену. Сам приносил ей еду и питье. Я слышал, как она беснуется, словно дикий зверь, как рычит и бьет кулаками в окно. Однажды я услышал звон стекла, но даже притом, что в мгновение ока сообразил, что произошло, я ничего не успел сделать. Хильда выпала из окна. На удивление, она почти не пострадала от падения, но вот ребенок… Ребенка она потеряла.

На этот раз лорд Флетчер замолчал надолго. Уинни тоже молчала, не решаясь больше задавать вопросы. В конце концов, думала она, если на этом лорд Флетчер решит завершить разговор, то так тому и быть. Нельзя так сильно мучить людей.

Но лорд Флетчер все же продолжил:

– Когда ей стало лучше, я попытался загладить вину, но с того дня между нами выросла стена. Она любила охоту, и я надеялся, что любимое развлечение поможет ей развеяться. Я откладывал решение проблемы на потом. А дальше ты, вероятно, знаешь…

В камине резко, как выстрел, треснуло догорающее полено, ставя точку в этой истории. Уинни вздрогнула и открыла рот, чтобы задать главный вопрос: знает ли граф о слухах, связывающих Эмиля Вольтре и леди Флетчер? Но голос не шел. Разрушать воспоминание о жене, каким бы тоскливым оно ни было, казалось настоящим кощунством. Если лорд Флетчер не знает, то уж лучше этим слухам уйти в могилу вместе с леди Флетчер.

Огонь в камине почти догорел. Граф Флетчер одним махом допил вино и перевел темный тяжелый взгляд на Уинни.

– Я не хотел убивать жену. Она была больна и не контролировала себя – за такое не судят. При всем отчаянии мне хватало сил понимать это. Я знаю, как эта история выглядит со стороны, и знаю, что мне жить с этими воспоминаниями. Я пытался путешествовать, чтобы вытеснить новыми эмоциями горечь из моей души. Я прожигал жизнь, покупал дорогих куртизанок, потом впадал в другую крайность и отдавал огромные суммы нуждающимся… Забрал с собой Лилу – не для того, чтобы он заменил мне моего нерожденного сына, а чтобы