Наследник империи. Том 1 - Михаил Алексеевич Ланцов

— Серьезно? — удивился император.

— Он говорил предельно серьезно. И я по глазам видела — не бравирует и не шутит. Да и опрос казаков показал — он не только инициировал нападение, но лично отстреливал разбойников. Убивал людей, милый. Не испытав ни малейшего морального терзания. Дурных людей, но… ты понимаешь? Много из наших так себя проявят? Михаил Николаевич, когда я ему этот разговор пересказала, уговаривал, просто умолял меня убедить тебя, милый, поставить Жоржа над Кавказом. Говоря, что через пятнадцать — двадцать лет более преданной престолу и лояльной провинции будет не сыскать.

— Хм… Нет. — покачал головой император. — Его выходки показывают, что он еще мальчишка.

— Как знаешь, — пожала плечами Мария Федоровна. — Если тебе брат важнее родных детей. Притом брат, что постоянно интригует против тебя. А ты ради него, собственных детей…

— Прекрати!

Мария Федоровна фыркнула и вышла, оставив Александра Александровича наедине с самим собой, ну и газетой. Которую, впрочем, перечитывать он не стал.

Просто скомкал и бросил в угол.

Он чувствовал себя отвратительно. Каждый раз, когда она так поступала, его накрывало чувство вины, будто он обидел нежное, хрупкое создание.

А брат…

Боже! Он просто разрывался, не в силах сделать этот выбор. Раньше его Минни так вопрос не ставила. Просто ворчала. Сейчас же, словно на нее что-то нашло. Словно она снова с Марией Павловной поругалась.

— Ох уж эти женщины… — тяжело вздохнул Александр III.

Прошелся по комнате.

Поднял газету.

Разгладил.

И присев на кушетку у окна, начал читать. Добрую половину оборотов он не понимал, да, но слова жены и Победоносцева его зацепили. Ему хотелось увидеть то же самое, что они говорили. Но было сложно. Потому как у него вновь в ушах загудело от злости, когда глаза наткнулись на предложение вывести бога за скобки. Понимал, что это игра. Но терпеть ее было совершенно невыносимо.

Добрую четверть часа бился.

Бросил.

Было бесполезно. Он не мог спокойно это читать.

Поэтому несколько помедлив, император вызвал секретаря и надиктовал ему телеграмму Владимиру Александровичу. Приглашение на рыбалку. Маленькую. Семейную. Ему хотелось понять, какая кошка пробежала между Минни и Марией Павловной. И как-то уже уладить эту ситуацию.

* * *

— Сергей Эрастович, — дружелюбно произнес я, отвечая на приветствие входящего человека, — рад вас снова видеть.

— И я вас, Георгий Александрович. И я.

— Это то, что я думаю? — спросил я, кивнув на большой кофр, который он поставил у стенки.

— Да, хотя… мой долг вас отговорить. Эти люди оступились и сотрудничать с ними не лучший выбор.

Я криво усмехнулся.

При расследовании полиция и жандармы порой выходили не на тех людей. И им не всегда удавалось остановиться вовремя. По разным причинам. Например, опасные обстоятельства всплывали в суде во время публичных слушаний или еще как оказывались обнародованы.

В этом случае человек, отвечавший за расследования, становился козлом отпущения. Тихо-тихо. В большинстве случаев их просто увольняли из органов без права ношения мундира. Иногда — по «третьему пункту», то есть, статье 838 III книги Свода военных постановлений, если были подозрения в умышленности содеянного. Что становилось «волчьим билетом», с которым не брали даже в сторожа. Никто не любил бывших сотрудников, что каким-то образом вызвали сильное раздражение у начальства.

Времена были такие.

Когда была важна тишина и благолепие любой ценой. Пусть все развалится, сгниет и передохнет, но благопристойно.

Мда.

Впрочем, самый сок, конечно, заключался в следующей стадии «замятия» проблемы. Когда следователя не просто увольняли по третьему пункту, а либо после этого убивали, либо по сфабрикованному делу отправляли «далеко и надолго», в расчете, что среди уголовников бывшие сотрудники долго не живут.

Такое случалось редко, но бывало. Особенно в ситуациях, когда вопрос касался каких-то очень влиятельных персон, а человека считали осознанным нарушителем спокойствия. Дескать, нарочно пытался опорочить доброе имя или мстил за что-то.

Подобный подход и философия способствовали совершенно кошмарной коррупции и саботаже по линии полиции. Потому как фактически избавляло людей выше определенного чина от преследования. Оно если и начиналось, то по инициативе монарха. А учитывая тот факт, что эта идея пагубного охранительства исходила от императора… в общем, в стране творилась откровенная жуть. Хотя, конечно, и не 1990-е, так как старались соблюдать определенные приличия и сохранять лицо. А открытую сточную канаву деликатно прикрывали персидским ковром…

— Сергей Эрастович, — улыбнулся я. — Разве они оступились?

— Есть правила, Георгий Александрович.

— Мне, Сергей Эрастович, важны не правила. Мне важно знать, кто у меня ворует. Даже если это кто-то из моих родственников. И мне нужны люди, которые смогут докопаться до истины и настоящих виновников.

— Это опасная игра, Георгий Александрович.

— Я слышал, Сергей Эрастович, что при консервировании мяса очень важно изничтожить все ненужные бактерии. Оттого тушенку и пастеризуют. Ибо если этого не сделать, все сгниет.

— Хм… — усмехнулся Зволянский.

— А тот, кто отведает мяса, попросту издохнет отравившись. Понимаете, о чем я?

— Понимаю, потому и говорю, что это очень опасная игра.

— А разве у нас есть выбор? — спросил я.

Зволянский не ответил.

Я же улыбнулся и кивнув в сторону бильярдного стола, спросил:

— Изволите партию?

— Если только одну. Дела-с.

— Понимаю. Сам урывками играю. Или вот как сейчас — отрабатываю удары. Русская пирамида в этом плане очень хороша. Чуть дрогнула рука при ударе и все…

Сергей Эрастович задумчиво усмехнулся. Он отлично понял намек…

* * *

Бисмарк отложил газету и задумчиво уставился на сына.

Русскую газету.

Ту, в которой опубликовали интервью Георгия Александровича. Ему переводить не требовалось, он языком владел. Причем его человек в Санкт-Петербурге прислал сразу три печатных издания и пространное письмо на десяти листах, подробно описывающее происходящее в российском Свете.

В изданиях было оба интервью великого князя и скандальный фельетон. А в письме ряд выходок Георгия Александровича, включая показательный адюльтер с Зинаидой Гиппиус, расстрел разбойников на Кавказе и охоту, которую он устроил со своими казаками на преступников в столице, подхваченную гусарами. Которые, впрочем, теперь и поэтесс осаждали, словно крепости. Новое веяние моды качнулось в сторону от актрис и танцовщиц к литераторшам. Они стали просто нарасхват, что совершенно выбило их из колеи.

— Какой кошмар, — произнес Отто фон Бисмарк, откладывая письмо.

— Что-то случилось? — спросил его сын, Герберт, все это время листая Internationale Revue über die