Наследник империи. Том 1 - Михаил Алексеевич Ланцов

— Поэтично, — хмыкнул я.

— Простите, — наигранно потупился Ермолай.

— Да брось. — махнул я рукой. — Была бы моя воля, я бы это осиное гнездо вообще облил керосином и спалил ко всем чертям.

— А тревожно чего?

— Не знаю. — пожал я плечами. — Отец вряд ли что-то реальное может мне сделать. Максимум наорет и запретит больше устраивать фортели.

— А чего тревожиться-то?

— И то верно, — кивнул я, откинувшись на спинку и замолчав.

— А сослать вас он не может? — спросил Прохор.

Он и Ермолаем сегодня ехали со мной, остальные во второй пролетке.

— В этом вся прелесть. — улыбнулся я. — Не сможет. Не решится. Ники может в любой момент заболеть и преставиться. Сами знаете — дело это нехитрое. Со всяким может случиться. А Миша… это Миша.

— Сопля, — грустно сказал Ермолай, который уже с ним познакомиться.

— При людях такое только не говорите. — фыркнул я. — Но да. Печально все это, конечно.

У самого дворца заморосил дождик.

Мерзкий.

Осень я не любил. Не жарко, да. Но уж очень сыро и мерзко. А в эти годы сырость шла рука об руку с болезнями. Что тут, в Ингерманландии, что на экваторе. По-разному, но легче от этого не становилось.

Я вошел внутрь.

И пошел по коридорам, словно Штирлиц в знаменитой интерлюдии из того сериала, чему очень способствовала сама планировка Гатчинского дворца. Разве что часовых было очень мало. Их считай, что и не было. Только немного слуг.

Глядя на это, я лишь покачал головой. Подумай кто устроить дворцовый переворот — хватило бы взвода. Меньше — отделения. Хотя и его избыток. В одно лицо более-менее подготовленный человек мог войти в императорский дворец и уйти, оставив лишь трупы.

Мрачно.

Глупо.

Смешно.

И отрадно, ибо в революционеры покамест шли лишь наивные идиоты.

Отец меня принимал в своем круглом кабинете, что располагался на углу. Достаточно просторный, но небольшой.

Я зашел.

Чинно.

Лейтенантский мундир застегнут на все пуговицы. Ни пылинки. Я привез с собой в чехле сменный, специально и переодел, чтобы с дороги выглядеть как можно более эффектно.

Сапоги тоже сменил.

Так что сиял я словно начищенный золотой.

— Вот, — махнул император брату, — Учись! Ты сколько мне ныл, что дороги пыльные? А сынок только из коляски и хоть на бал!

Алексей Александрович покривился, но промолчал. Я же не удержался от шпильки и скороговоркой спросил:

— Нас ожидает ночь и бал?

Отец хлопнул глазами.

Дядя Леша удивленно выгнул бровь.

Владимир Александрович поплотнее сжал губы, чтобы не засмеяться.

Лишь мама с абсолютно невозмутимым видом ответила:

— Увы, сынок, твой отец не любит балы и вальсирующие пары.

— Жаль. А может, и к лучшему. Сапоги жмут. В портянках же танцевать моветон.

Владимир Александрович все ж чуть хохотнул. Видимо, представил.

— Сынок, я пригласил тебя не шутки шутить. — нахмурился император, крепко сбитый с мысли.

Он готовился.

Он, видимо, даже проговаривался что-то заранее.

А тут я пришел и сломал ему весь сценарий.

— Так точно, отец, — максимально звонко произнес я и щелкнул каблуками. А потом раскрыл папку, с которой вошел, тяжелую такую, обитую кожей, и произнес, — как мне сказали, ты хотел поговорить про пенсионную реформу.

— Что? — переспросил Александр Александрович, хлопнув глазами.

— Пенсионную реформу. — повторил я и начал зачитывать ее проект.

Спокойно.

С выражением.

Начав с того самого места, что это еще один отличный способ пополнить казну…

— В Германии с прошлого года уже действует такая схема. Называется Gesetz betreffend die Invaliditäts und Altersversicherung. Выход на пенсию предусмотрен с семидесяти лет при условии, что человек не менее тридцати лет платил взносы. По моим подсчетам поначалу получится собирать ежегодно от пяти до тридцати миллионов рублей. И никаких выплат в ближайшие тридцать лет будет не нужно. А потом новые платежи будут покрывать выплаты по старым. С избытком.

— От пяти до тридцати миллионов? — переспросил Владимир Александрович. — Почему такой большой разброс?

— У нас нет никакой внятной статистики. Кроме того, непонятно что будет с собираемостью. Поэтому я думаю, что нужно ориентировать на пятнадцать миллионов ежегодно ближайшие тридцать лет.

— Ты говорил, что можно будет собрать больше. — заметила мама.

— Я делал грубые подсчеты на выпуклый глаз. Прибыв же в столицу, я походил по предприятиям и собрал кое-какие сведения по зарплатам. Сделал экстраполяцию и был вынужден снизить ожидаемые сборы. Мне казалось, что народ живет получше. Сильно получше. Да и с крестьян этих сборов не взять.

— Почему? — спросил император.

— А какой смысл? Они и то, чем обложены, не в состоянии платить. — пожал я плечами. — Но есть идея. Можно сделать прогрессивной ставку. Чем больше доход, тем больше пенсионный платеж. В этом случае мы сможем увеличить сбор до тридцати — пятидесяти миллионов ежегодно. Мотивировав это тем, что состоятельным людям и пенсия будет платиться больше. Сообразно взносам. Умалчивая тот факт, что платить ее будут лишь тем, кто доживет.

— От тридцати до пятидесяти миллионов… — медленно произнес император.

Его это явно заинтересовало.

Сильно.

Учитывая быстрорастущий дефицит бюджета, который за последние пять лет увеличился более чем вдвое и превышал на семнадцать процентов обычные доходы.

— Ваше императорское величество, — с раздражением произнес генерал-адмирал. — Мы не для этого сегодня здесь собрались!

— Вы правы, Алексей Александрович! — чинно произнес я. — Благодарю вас, что напомнили.

После чего перевернул несколько страниц в папке и с невозмутимым видом начал новый доклад:

— Владимир Александрович, в продолжении тех стрельб я подготовил записку об исправлении ситуации.

— Нет, — покачал он головой.

— Да.

— Нет. — в его голосе проскользнула какая-то не то надежда, не то мольба.

— Вам понравится. — широко, по-голливудски улыбнувшись, произнес я.

— Серьезно? Пока что то дело породило лишь проблемы.

— Серьезно. Смотрите. У нас есть проблем. Отсутствие стрелковой подготовки у нашей пехоты. Чтобы ее улучшить нужно много стрелять. Очень много. Это дорого. Тысяча выстрелов для нашей трехлинейки около двадцати рублей. Дорого.

— Весьма. — кивнул Владимир Александрович.

— Призыв у нас где-то по двести пятьдесят тысяч в год. Если пропускать их через курс в хотя бы двадцать тысяч выстрелов, то