Наследник империи. Том 1 - Михаил Алексеевич Ланцов

что игрушку для потех строить. Нет, дирижабли — хорошая штука. Но без моторов мощностью хотя бы в двести — триста лошадей к ним не стоит подступаться. И материалов конструкционных для них покамест нет. Ваш арболит не выдержит. Нужен алюминий. Много алюминия.

Он нахмурился.

— Вы не кисните, не кисните. — ободряюще хлопнул я его по плечу. — Живы будем — сделаем. А пока этот мотор сам по себе очень ценен. Вы даже не представляете настолько. Хотя в таком виде, конечно, он малопригоден. Впрочем, не будем спешить. Надо подумать…

Всю дорогу обратно я был погружен в мрачные мысли.

На дворе шел 1892 год. И этот бедолага уже который год ходит кругами, пытаясь пробиться через наших чиновников. А им плевать. Просто плевать. В США и Великобритании Огнеслав уже свой двигатель запатентовал, а у нас даже этого не делали, не придавая значения.

Хотелось крови.

И ладно бы прожектер.

Таких хватало, но Огнеслав и арборит этот придумал, наладив производство. И несколько новых станков. Сам. И не только придумал, но и сделал. Могли бы хоть из любопытства взглянуть.

Но нет.

Впрочем, меня немало удивляло еще и то, что Альфред Нобель умудрился это все прозевать, как и его браться. Довольно пытливые и ловкие особы. Бензин же стоил сущие копейки. Натурально. Ибо никто был даром не нужен, в отличие от керосина.

— Георгий Александрович, — осторожно спросил представитель французской компании, ехавший обратно рядом со мной, — вы так печальны. Неужели наши самобеглые коляски вас так разочаровали?

— Нет. Все нормально.

— Но что же?

— О, не переживайте, это вас совсем не касается.

— Вас расстроило посещение фабрики?

— Не совсем, но, прошу меня простить, я теперь на службе и высокопоставленных чиновников матом прилюдно крыть не должен.

— А хочется? — улыбнулся представитель компании.

— Давайте не будем развивать эту тему?

— Как вам угодно. Но если хотите, можете рассказать. Мы и сами нередко сталкивался с дурными чиновниками. Порой кажется, что они пьяны и совсем не понимают, что творят.

Я промолчал.

Откровенничать с французом не имело никакого смысла. И так сказал лишнего. Просто насупился сильнее и сосредоточился на дороге…

Доехал.

Осмотрел автомобили после автопробега. И оставив французов обслуживать технику, отправился к себе.

Хотелось помыться.

Выпить.

И заснуть, не думая ни о чем. Слишком уж меня задел эпизод с этим изобретателем. Движок, конечно, был довольно габаритен и весил двести сорок килограмм, но мариновать его годами и ни к какому делу не пристроить было чудовищным преступлением. И у меня прямо руки жгло от желания написать Зволянскому с просьбой выяснить кто препятствовал.

Зачем?

Чтобы их уничтожить. Стереть в порошок. Не оставить от них даже старым подметок.

Понимал — не стоит.

Понимал — беда не в людях, а в системе. Или нет? Или система и состоит из людей?

В общем — меня терзало и колотило внутренним штормом, когда я поднимался к себе, когда увидел Евгений Аркадьевич, поджидающего меня в приемной.

— Георгий Александрович, — чинно произнес он. — Пакет от Макарова.

— Благодарю. Нужен какой-то ответ?

— Нет. Только доставить. Честь имею, — кивнул он и вышел.

Я прошел к себе в кабинет и открыл конверт.

Не сразу.

Сначала распахнул окно, надел респиратор и резиновые перчатки. Очень уж что-то мне этот визит не понравился. Впрочем, зря. Ничего опасного внутри не наблюдалось.

Только заверенная копия бумаг на меня, которые Степан Осипович направил в Адмиралтейство. И его сопроводительное письмо.

В чем суть?

Мой морской ценз был невелик.

На фрегате «Генерал-Адмирал» я прошел в общей сложности пять месяцев. Еще столько же набежало на фрегате «Память Азова». Итого десять.

Всего десяти.

А для производства в лейтенанты требовало сорок. Да. Император заменил награждение орденом, производством в чин, заодно повысив награду. Но это ситуации не решало, ибо ценз у меня совокупно был совершенно смехотворен. С таким я лет десять или более того мог мариноваться в лейтенантах.

Степан Осипович сделал ход конем.

Для начала он мне засчитал в ценз переход на крейсере «Адмирал Корнилов». Я там плыл пассажиром семь месяцев, но он записал, что несмотря на болезнь, я проводил океанографические исследования.

Дальше больше.

Я ведь получал домашнее образование и просто сдал экзамен на мичмана. Поэтому он самым незамутненным образом взял весь срок навигации императорской яхты за последние лет десять и оформил его мне как плавание кадетом и гардемарином.

Ну а что?

Формально никаких претензий. Учился? Учился. Плавал? Плавал. По своей индивидуальной программе, но это не важно. Сын императора же. Хуже того проверить сколько реально дней я провел на императорской яхте — никто не мог. Просто, потому что учета этому не велось.

Так что Степан Осипович буквально из воздуха нарисовал мне шестьдесят семь месяцев морской практики. Совокупно. Что устраняло всякие претензии по недостаточному цензу. Ну и снимало немало проблем, связанных с получением следующего чина.

Некрасиво?

Факт.

Но это было не так уж и важно. Выглядя в целом неплохо. С натяжками и подтяжками, но неплохо.

Как отреагирует адмиралтейство я не знал, но это все задумала мама и скорее всего она договорилась с кем нужно. Такие мелочи ведь лично генерал-адмиралом не решались. Здесь вообще царствовали делопроизводители в пыльных очках…

Впрочем, не все гладко.

В сопроводительном письме Степан Осипович просил меня что-нибудь изобразить в виде статьи, чтобы оправдать семь месяцев океанографических исследований. Ссылаясь на то, что это единственное серьезное уязвимое место во всей легенде и его нужно прикрыть…

[1] «Арборитом» в 19 веке называлась многослойная фанера, склеенная клей-цементом.

Часть 3

Глава 4

5 ноября 1892 года. Санкт-Петербург

Макаров степенно огладил бороду, садясь за стол. Заседание Русского географического общества начиналась.

— Степан Осипович, прошу, — произнес вице-председатель общества Петр Петрович Семенов-Тян-Шанский, — вы просили этой встречи, вам и слово.

— Благодарю. — кивнул Макаров. — Вопрос касается моего подопечного, флаг-офицера, известного вам как великий князь Георгий Александрович. За время своего путешествия на фрегате «Адмирал Корнилов» он проводил океанографические наблюдения.

— Мы слышали, — с едкой усмешкой произнес Юлий Михайлович Шокальский, имевший чин капитан по Адмиралтейству.

— Зря вы улыбаетесь, — покачал головой контр-адмирал. — Я ходатайствовал о зачете плавания в ценз не зря. Он изложил до крайности занятные наблюдения.

— И для этого вы