Наследник империи. Том 1 - Михаил Алексеевич Ланцов

— Всегда тихо, братец, только в могиле.

Ники промолчал.

Ему явно не нравились мои слова, но он не возражал. Я же резюмировал:

— Жизнь, братец — это движение, шум, борьба. В жизни нет и не может быть того покоя и умиротворения церковного, какое мы всем государственным аппаратом пытаемся утвердить. Оттого и держава наша шевелится, только если напряжение высокое на нее подать, то есть, в испытания великие вляпать. В остальное время — что хладный труп.

Брат развивать тему не стал.

Чуть помолчал и пошел по делам. Нахмурившись.

Я же отправился просто бесцельно гулять по коридорам дворца.

Дядю Лешу я сегодня уже видел.

Он поздоровался максимально нейтрально, и мы разошлись. Подчеркнуто друг друга не замечая. После статьи про дрейф материков скандал по всему научному сообществу случился невероятный.

Не только и не столько в России.

Скандал!

Ну хорошо. Не скандал. Сенсация. Отчего газеты Парижа буквально неделю бурлили, сводя его с ума моей персоной.

— Когда это уже все закончится? — спросил я тогда, глядя в спину жирного борова, что, слегка колыхаясь, удалялась по коридору. Себе под нос.

— Всему свое время, — хлопнув меня по плечу, произнес Михаил Николаевич, который внезапно оказался удивительно близко.

— Да?

— Его не так сложно убрать с пути, — улыбнулся он. — Достаточно начать дергать по делам на высоком уровне, скандалами или еще чем, вынуждая по шесть-семь месяцев кряду сидеть в столице.

— Боров не выдержит?

— Боров? — переспросил Михаил Николаевич, хохотнув. — Пожалуй, что да. Боров — отличное прозвище. А то семь пудов августейшего мяса слишком изящно.

— Я бы и про дядю Вову так сказал.

— А вот про него не стоит. — стал серьезен Михаил Николаевич.

— Понимаю. Потому и молчу. Хотя его подход к делам меня бесит изрядно.

— Да? Чем же? — спросил он и сделал приглашающий жест, предлагая пройтись.

— Порой мне кажется, что он советуется лишь со своими французскими друзьями. И живет во Франции, здесь же, скорее в командировке. Как наместник французского императора, которому поручили приглядывать за туземцами.

— Боже-боже, Жорж, что у тебя за язык? — покачал головой дед Миша.

— Поганый язык.

— Понимаешь? Это хорошо.

Мы немного прошли в тишине, пока не добрались до библиотеки. Пустой.

Вошли. Оставив дверь открытой, чтобы видеть, кто подходит, и нас не подслушивали тайком.

Сели в кресла.

И я произнес:

— Помните те дебаты, которые разгорелись вокруг новой винтовки?

— Как не помнить? Несколько лет шла. А что?

— Я их тут перечитал. Всю подборку. И обнаружил две печальные вещи. Первое — Драгомиров гнул свою линию. Где-то сам. Где-то ему подпевали. В сущности, его посчитали правым сразу и автоматически, обсуждая дальше лишь детали.

— Он уважаемый человек, — развел руками дед Миша.

— Вечно у нас уважают не тех. — фыркнул я.

— Опять ты ерничаешь… — покачал он головой.

— Я бы назвал его идиотом, если бы он ни был умен. Просто… просто он живет в другой эпохе. Если бы он родился на век раньше — стал бы звездой.

— Он и сейчас звезда.

— Скорее проклятие. И стрельбы это отлично показали.

— Его статья, несмотря на то что многие ее критикуют, достаточно здравая. Мы не можем дать нашей пехоте должную стрелковую подготовку. Поэтому нужно исходить из посыла, что она стрелять не умеет.

— И что, с ним снова все согласны?

— Почему все? Я намедни разговаривал с Николаем Николаевичем Обручевым. Он хоть и не выступает против Драгомирова, но и не согласен с ним.

— Меня, наверное, ругал.

— Нет. — серьезно произнес Михаил Николаевич. — Я его о тебе спросил, и он признался, что на стрельбах его накрыло изрядной злобой. Ведь все, за что они боролись все эти годы, ты играючи разрушил самым нелепым образом. Но потом его отпустило. Как Драгомиров разродился статьей, так и отпустила. Очень уж она ему пришлась не по душе. Говорит, не туда идем. А чем ее парировать пока не знает.

— Интересно. — задумчиво произнес я. — Мне казалось, он уже окостенел на своей службе.

— Немного бронзы, конечно, наросло. — улыбнулся Макаров. — Но ты ее и отбили, Георгий Александрович. Ногой. Без всякого пиетета.

— Это интересно. При случае можете ему передать, что у меня есть ответы.

— Прям так и сказать? Без конкретики?

— На самом деле я им там, на стрельбище, дал ключи к решению проблемы. Но меня или не услышали, или не захотели услышать.

— Ты лучше мне, старику, расскажи. А уж я подумать, как это все и кому поведать.

— Гражданская война в Северной Америке дала нам просто уникальный материал. Это одна из немногих войн, в которых солдаты на земле сами решали, чем им вооружать. Не генералы. Солдаты. Те, кто непосредственно шел в бой. Все было, конечно, очень пестро, но я разглядел одну деталь. Если у солдата позволяли финансы и обстоятельства, то он покупал себе магазинный карабин под револьверный патрон. Притом быстрый, то есть, скорострельный.

— Он же стрелял недалеко.

— Как показали стрельбы, толпа вчерашних крестьян и рабочих далеко стрелять и не могут. Точнее, не так. Могут, только это практически полностью лишено смысла.

— Допустим. — кивнул деда Миша.

— Идем дальше. Во время Русско-Турецкой войны последней мы столкнулись с интересным явлением. Османская армия была в таком ужасном состоянии, что не развалилась лишь оттого, что ее мухи засрали.

— Жорж, мне кажется, ты утрируешь. — серьезно произнес Михаил Николаевич. — Я ведь участвовал в ней, руководил Кавказским фронтом. Турки были вполне обычные.

— Турки — да. Их армия — нет. После войны их армия была проанализирована прусскими советниками, которые нашли ее полностью недееспособной. С полным развалом военного управления выше уровня батальона, а местами и выше роты. Немцы могли утрировать, чтобы набить себе цену. Однако если проанализировать ситуацию, то османы почти не могли проводить наступательные операции. А где и проводили, то при многократном численном превосходстве. Так что, скорее всего, они правы.

— Сомнительно, но пусть так. И что? Какой из этого вывод?

— Что ты помнишь про оборону Плевны?

— Один из самых трудных и кровавых сражений той войны.

— Стратегически вся эта возня с болгарскими крепостями была сущим вздором. Нужно