Наследник империи. Том 1 - Михаил Алексеевич Ланцов

— А он может? Он же начальник Генштаба. Это разве в его полномочиях?

— У него достаточно связей, чтобы это сделать, не привлекая излишнего внимания. И уж точно, аккуратно огибая интерес Драгомирова и его апологетов…

[1] Имеется в виду Горчаков Александр Михайлович (1798–1883), с 1871 светлейший князь, с 1856 по 1882 год министр иностранных дел России. Человек, отвечающий за внешнюю политику России в период правления Александра 2. Именно на нем лежит вина в провале Большой игры в Персии, в остановке русской экспансии в Средней Азии, в «сливе» успехов русского оружия по итогам Русско-Турецкой войны, в провале Балканской политики России и так далее. Эпоха грандиозных внешнеполитических провалов — его эпоха. Да, удалось добиться разрешения держать России флот на Черном море, но в целом это было ничтожно мало на фоне того вреда, который он принес. К слову, продажа Россией Аляски лежит среди прочего на нем тоже.

[2] Если быть точным, то заказ был исполнен на 18425 «винчестеров» М1866 со стволом 24′ и 48314 «винчестеров» со стволом 27′. Совокупно 66739. Эти данные автор брал по турецким сведениям.

[3] Под словом «картечница» подразумевается митральеза Гатлинга, которую приняли на вооружение РИА с подачи Горлова в начале 1880-х. Да и Хайрем Максим бегает по Европе со своим пулеметом примерно с 1883 года, пытаясь его продать хоть кому-то.

[4] Имеется в виду семейство 63,5-мм (2½') пушек конца 1870-х, имеющих унитарное заряжание и противооткатную систему. Конная на вооружение не принята. Горная к 1892 году активно заменяется на 2½' горную пушку 1883 года (картузное заряжание, нет противооткатной системы). Десантная актуальна и на вооружении.

Часть 3

Глава 6

15 ноября 1892 года. Гатчина

Полночь давно минула.

Торжества по поводу дня рождения императрицы плавно перешли в тихую и вполне себе обычную пьянку малыми компаниями, размазанные тонким слоем по всему Гатчинскому дворцу. Кто-то даже поперся на улицу в весьма прохладную погоду. Жарко от алкоголя стало.

В общем, все было как обычно.

Красивый фасад быстро пошел волнами и обрушился, обнажая людей. Простых людей, пусть и с космическим самомнением.

Мария Федоровна уединилась уже часа два как. Болела голова. Накурили. Она боялась сквозняков в такую погоду, из-за чего в этой духоте ей плохо и стало.

Ушла к себе.

В одну из комнат. Не в спальню. В самую тихую.

Только села и тут стук в дверь.

— Кто там?

— Мама, ты не спишь? — спросил Ники, входя.

— Проходи мой мальчик, — произнесла Мария Федоровна устало и указывая ему на кресло. — Ты что-то хотел?

Цесаревич послушался, прошел и сел там, где она повелела. Чуть помедлил, явно собираясь с мыслями. И подавшись вперед, произнес:

— Я хочу поговорить о Жорже.

— Говори, — бесцветно произнесла она, поведя плечом.

— Я не понимаю его, мама. Совсем. Он стал… чужим. Он… сегодня утром, до начала торжеств, мы говорили с ним. И я немало удивился тому, что он был крайне недоволен тем, что нужно отвлекаться от дел и уделять время семье. «День насмарку». А потом… а потом он сказал то, что никак не отпустит меня до сих пор. Он заявил, что «Всегда тихо только в могиле». Разве так можно? Разве не в тишине и покое благодать Божия?

Мария Федоровна молчала.

Ей хотелось бросить в сына подушку или что потяжелей. Ведь он заявился к ней именно сейчас, когда ее голова трещала, и начал морочить голову. Ники же продолжал.

— Это страшно, мама. В нем нет ни смирения, ни почтения. Одна злость. Одна гордыня. Он и с дядей Лешей едва не поругался, и с дядей Володей играет в какие-то непонятный, опасные игры. А эти его выходки в столице? Эти стычки с бандитами, провокации, стрельбы, скандальные интервью, еще более скандальные романы… Мне страшно, мама. Он меня пугает. Мне кажется, что брата там, на Кавказе, словно бы бес какой укусил! Будто его подменили!

Он перевел дух и посмотрел на мать с отчаянной надежной в глазах.

— Ты закончил? — тихо спросил Мария Федоровна, потирая виски.

— Да. Тебе плохо? Мама, мне позвать медика?

— Просто говори тиши.

— Голова болит?

— Да. Сынок… Я не могу тебя успокоить. Наш Жорж остался на Кавказе умирать. Он посчитал себя брошенным всеми. Он посчитал себя слабым и ничтожным, из-за того, что уступил медикам и вернулся. Он… он не изменился, сынок. Он просто плюнул на условности и позволил себе быть тем, кем он всегда и являлся, просто держал себя в руках, блюдя приличия.

— И все? — удивился Ники.

— А что ты хочешь, чтобы я сказала? Что он умер, погулял по преисподней и вернулся на бренную землю?

— Нет, но…

— Что, но? Ты называешь это его состояние злобой и бесовством, но на самом деле это любовь.

— Любовь? — еще больше удивился цесаревич. — Разве любовь бывает настолько похожа на ненависть ко всему, что нам дорого?

— А что нам дорого, милый? — вдруг резко и с непривычной сталью в голосе спросила Мария Федоровна.

— Мама…

— Твой отец — великий и сильный человек, но он устал. — перебила его Дагмара. — Положа руку на сердце он никогда и не рвался управлять державой и жить ей, как тот же Петр Великий. А документы, которые ему приносят на подпись, сынок… он ведь их даже не читает. Я их читаю, брат Владимир читает и многие иные. Ему же их приносят сразу в папочках с заготовленными резолюциями.

— Никто бы не успел столько прочитать!

— В этом и коллапс, сынок. С одной стороны, твой отец самодержец, что пытается держать все в своих руках. А с другой стороны… хм… он, в сущности, ничего не держит. Да и не стремится. Ему нравится текущее положение дел, при котором он делает вид, что правит, а двор притворяется, будто бы подчиняется ему.

— Ты так раньше не говорила, — опешил Ники.

— Я и сейчас ничего не говорила, — грустно улыбнулась Мария Федоровна. — Тебе послышалось.

— Что? — еще сильнее опешил Николай Александрович.

— Жорж же… знаешь, когда я приехала к нему в Аббас-Тумани, он встретил меня не с сыновьей покорностью, а с холодным