Дворянин с понедельника. Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

— В понедельник?

— Не превращайте знакомство с вашей дочерью в срок платежа.

— Я только спросил.

— Я сообщу вам, Парамон Ильич.

Он кивнул. Этот ответ его не удовлетворил, но содержал действие и потому был лучше неопределённого обещания.

— До Покрова время идёт, — напомнил Хлудов.

— Сегодня вы утверждали, что деньги здесь ни при чём.

— Я сказал — при вашем впечатлении о дочери.

— А при сроке?

— При сроке деньги всегда при чём.

На перекрёстке показались дрожки. Я поднял руку, и извозчик направил лошадь к нам. Хлудов дождался, пока экипаж остановится, затем повернулся ко мне.

— Алексей Николаевич.

— Парамон Ильич.

— Не тяните с визитом.

— Из-за долга?

— Из-за Анфисы.

Он поклонился и пошёл обратно к дому, не дожидаясь ответа. У калитки остановился, проверил, закрыта ли она, и только после этого поднялся на крыльцо. Даже намёк на свадьбу не освобождал хозяина от обязанности следить за засовом.

Я сел в дрожки. Дом Хлудовых остался позади, улица снова подняла вокруг колёс пыль. Первый визит дал мне больше, чем я рассчитывал: Анфиса оказалась умной, внимательной и достаточно самостоятельной, чтобы не принимать даже хороший рассказ без вопросов. Мне хотелось продолжить разговор. Это желание не требовалось придумывать для Хлудова или для себя. Трудность состояла в том, что Парамон Ильич уже превратил его в начало брака.

Илларион Петрович оставался именем, услышанным от кредитора, и лицом, увиденным через площадь. Я всё ещё не знал, подойдёт ли он Анфисе и захочет ли хотя бы познакомиться. Хлудов в этот исход не верил и предлагал более короткую дорогу — меня самого. Дорога действительно была короче. На её конце лежали прощённый долг, сохранённый дом и женщина, с которой мне понравилось разговаривать. Именно поэтому идти по ней следовало особенно осторожно.

* * *

Домой я вернулся уже в сумерках. За время поездки пыль успела забраться под воротник, осесть на рукавах и придать сюртуку неопрятный вид. Я прошёл в кабинет, положил шляпу на край стола и зажёг свечу. На месте Анфисы мне следовало бы насторожиться: молодой человек два дня как приехал, принёс чужие мокасины, рассказал подготовленную историю о женщине из прошлого, а затем принялся выяснять, какие мужчины ей нравятся. На месте Хлудова я бы уже подсчитывал число гостей на свадьбе. На своём месте мне требовалось понять, достаточно ли я узнал.

Я сел за стол, придвинул к себе чернильницу, достал чистый лист и провёл две вертикальные линии. В первой графе написал: «Известно». Во второй: «Предполагаю». В третьей: «Нужно спросить». Перо оставило возле последнего слова кляксу. Я промокнул её песком, стряхнул лишнее и начал заполнять первую графу.

Анфиса ценила ум, но не в отвлечённом виде. Ей требовался человек, способный слушать, признавать незнание и интересоваться чем-нибудь, кроме собственного положения. Она любила книги, происхождение вещей и разговоры, после которых не жалела о времени. Не принимала красивую речь без проверки. Замечала пропущенную подробность. Не позволяла собеседнику управлять разговором только потому, что он говорил увереннее.

Во вторую графу я занёс то, что пока следовало лишь из её слов. Вероятно, титул сам по себе её не впечатлит. Деньги она понимала, но не считала достаточным достоинством. От мужа потребует уважения к своим занятиям. Не станет молча принимать решение, принятое отцом. Последний вывод выглядел особенно убедительно. Однако Анфиса ни разу не спорила с Парамоном Ильичом так, чтобы унизить его при госте. Значит, право на собственное решение она намеревалась сохранить вместе с достоинством семьи, а не вместо него.

Третья графа быстро стала самой длинной. Какой дом она считает хорошим? Готова ли уехать из города? Согласится ли оставить занятия книгами ради обязанностей хозяйки? Что думает о большой разнице в возрасте? Имеет ли для неё значение древность рода? Сможет ли жить с человеком, уже потерявшим жену? Как отнесётся к мужу, который не нуждается в её приданом, но принадлежит к обществу, способному напоминать ей о купеческом происхождении?

Последние вопросы вели прямо к Иллариону Петровичу. Задавать их сейчас было рано. Я знал о князе со слов Хлудова: вдовец, обеспечен, порядочен, любит книги, не заискивает перед людьми и нормально разговаривает с купцом. Ещё я видел его возле собора и получил поклон через площадь. Этого хватало, чтобы узнать мужчину при новой встрече. Для вывода о его характере — едва ли.

Я переложил лист ближе к свече и нарисовал на обороте простую схему. Слева написал имя Анфисы, справа — имя князя. Между ними оставил пустое место. Сверху поставил Хлудова, снизу — себя. Получилось так, будто Парамон Ильич давил на весь рисунок своим весом, а я поддерживал его снизу, не позволяя бумаге упасть. Содержание схемы от этого яснее не стало.

Визит к князю нельзя было начинать наобум. У человека его положения я мог получить четверть часа, полчаса или один вежливый вопрос перед тем, как слуга напомнит о следующем посетителе. Если первые минуты уйдут на приветствия, для настоящей проверки останется мало времени.

Требовалось заранее знать, что именно наблюдать. Как князь обращается с человеком ниже по положению? Способен ли признать чужую правоту? Считает ли женский ум приятным украшением или обстоятельством, с которым придётся считаться? Не видит ли в купеческой дочери приданое, которому случайно придали человеческий голос? Пока я располагал слишком общими словами. Порядочный. Умный. Достойный. Из таких слов можно составить похвальную речь любому человеку, если заранее не спросить, в чём именно проявилась его порядочность.

Я взял второй лист и написал сверху: «Приемлемый брак». Словосочетание выглядело сухо, но честно. Любовь нельзя было проверить вопросами, зато можно было заранее установить условия, при которых она хотя бы не превращалась в наказание. Я провёл черту и начал записывать темы: дом, состояние, занятия жены, отношение к её семье, принятие решений, общество, дети, свобода отказа.

Рука остановилась на последнем пункте. В прежней жизни я так и не женился. Причина заключалась не в отсутствии женщин, с которыми можно было представить общий дом. Некоторые отношения подходили к той черте, за которой люди перестают говорить о будущем как об отвлечённой возможности. Каждый раз я видел одну и ту же неприятную вещь: в готовой жизни место для семьи имелось только после работы.

Я мог предложить деньги, удобство, поездки, хорошую квартиру и уверенность в завтрашнем дне. Время предлагалось по остаточному принципу. Запуски, выступления, съёмки, встречи и перелёты входили в календарь первыми, а человек