Дворянин с понедельника. Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

Она придвинула чашку ближе и приготовилась слушать.

— Скорость, с которой здесь распространяются новости, — ответил я. — В день приезда я ещё не успел разобраться, какой ключ от какой двери, а Парамон Ильич уже знал, что я нахожусь в доме.

Хлудов поднял глаза от чашки.

— В городе заметили экипаж.

— Именно. Экипаж заметили, пассажира определили, адрес установили. Оставалось только спросить меня самого, но это задержало бы дело. Само внимание мне знакомо. Непривычно, что здесь люди начинают обсуждать человека прежде, чем он успевает приготовить для них собственную версию.

— В Америке не говорят о соседях?

— Говорят. Но расстояния иногда дают соседу время узнать, что он стал новостью.

— Значит, вас удивила не Россия, а теснота нашего города.

— И количество замков. Каждый открывается по-своему и, кажется, имеет характер.

— Люди тоже, — заметила Анфиса.

— С людьми мне привычнее.

— Потому что они легче замков?

— Потому что замок невозможно убедить, что он сам хочет открыться.

Парамон Ильич посмотрел на меня так, словно уже прикидывал, способен ли я таким способом обращаться и с должниками. Анфиса улыбнулась и отпила чай. Разговор после подготовленной истории о мокасинах пошёл легче, однако лёгкость эта не означала доверия. Она по-прежнему проверяла каждую фразу, только теперь делала это без заметного усилия.

— А что ещё? — спросила она.

— Здесь человек редко остаётся один.

— Вы живёте один.

— Ночью. Днём в доме Прасковья Ивановна, в мастерской трое работников, в контору может войти посетитель. Вчера у меня не было ни дома, ни типографии, ни знакомых. Сегодня каждому из них от меня уже что-нибудь требуется.

— Вы говорите так, словно жалеете.

— Я пытаюсь определить размер приобретения.

— И каков он?

— Дом оказался больше, чем я ожидал. Долг — тоже. Людей пока ровно столько, чтобы перестать считать себя одиноким и ещё не начать считать себя окружённым.

Хлудов положил ложечку на блюдце. Анфиса не спросила о долге. Это слово могло относиться к делам Михаила Андреевича, к расходам типографии или к любому обязательству нового наследника. Она лишь провела пальцем по краю чашки и посмотрела на мокасины.

— А в Америке вы жили один?

Вопрос был естественным, но ответить на него без помощи дневников Алексея я не мог. Пять лет чужой жизни пока состояли для меня из дорожных расходов, нескольких адресов, английских слов и вещей, назначение которых приходилось придумывать уже после находки.

— По-разному, — сказал я. — Дорога редко позволяет человеку долго жить одинаково.

— Тот хороший человек, о котором вы говорили, жил рядом с вами?

— Некоторое время.

— Это была женщина?

Парамон Ильич слегка повернул голову к дочери. Она продолжала смотреть на меня спокойно, словно спрашивала о происхождении старой книги, а не о возможной американской привязанности молодого мужчины.

— Почему вы решили, что женщина?

Анфиса подняла один мокасин.

— Обувь женская. И вы осторожно говорили о её владельце.

— Я говорил о человеке.

— Именно. Мужчину вы, вероятно, назвали бы другом, спутником или знакомым. Слово «человек» оставляет пол незаметным.

Я посмотрел на маленький башмак в её руках. Вчера я готовил для подарка историю, сегодня история начала требовать собственную биографию. Так происходило с удачным рассказом всегда: слушателю вскоре становилось мало главной мысли, и он принимался выяснять имя, место, дату и цвет занавесок.

— Вы умеете пользоваться уликами, — сказал я.

— Вы сами принесли их в бумаге и положили передо мной.

— Размер обуви почти не скрывает: это была женщина.

Парамон Ильич взял ещё один кусок сахара, хотя третий в чашке ему, по выражению лица, был уже не нужен. Анфиса повернула мокасин так, чтобы свет падал на бисер.

— Какая она была?

— Хорошая.

— Это вы уже сказали. Красивая?

— Вероятно.

Анфиса подняла глаза.

— Вы не помните?

— Красоту люди помнят неточно. Особенно когда долго рассказывают себе, что ценили человека за другое.

— А вы ценили её за другое?

Я сделал глоток остывшего чая. На прямой ответ у меня не имелось ни воспоминания, ни дневниковой строки. Зато имелась история, которая должна была объяснить подарок, а не создать в Америке ещё одного полноценного персонажа.

— Рядом с ней не требовалось каждую минуту доказывать, что ты умнее, храбрее или удачливее, чем есть, — сказал я. — Это редкое качество. Человек перестаёт играть роль и обнаруживает, что без неё тоже способен поддержать разговор.

Хлудов посмотрел на меня, предоставляя самому решать, насколько далеко может зайти знакомство, которое я же и предложил. Анфиса поставила мокасин рядом со вторым. Она не выглядела разочарованной. Напротив, отказ дать удобную романтическую подробность, кажется, заинтересовал её больше готового признания.

— Вы хорошо уходите от вопросов, Алексей Николаевич.

— Мы приблизились к неравному положению, — сказал я.

— В чём же?

— Вы выясняете, какие женщины мне нравятся, прикрываясь вопросами о прежней владелице мокасин. Я о ваших предпочтениях пока не знаю ничего.

— Я не спрашивала, какие женщины вам нравятся.

— Вы спросили, была ли она красива. Если это не исследование предпочтений, то весьма удачное его подобие.

— И что вы предлагаете?

— Уравнять условия.

Парамон Ильич положил руки на колени.

— Какие условия? — спросил он.

— Разговорные. Я назвал качества, которые ценил в хорошем человеке. Теперь Анфиса Парамоновна назовёт то, что ценит в мужчинах.

Хлудов нахмурился. Для первого семейного чая вопрос мог показаться слишком прямым. Но запретить его значило бы придать ему именно тот смысл, которого я вслух не вкладывал.

— Вы быстро переходите к делу, Алексей Николаевич, — сказал он.

— Парамон Ильич, ваша дочь задала мне более прямые вопросы минуту назад.

— Я спросила о прошлом, — заметила Анфиса.

— Тогда расскажите о наблюдениях. Какие мужчины производят на вас хорошее впечатление?

Она откинулась на спинку кресла. Широкая юбка чуть сдвинулась, складки легли иначе, но всё равно сохранили порядок. При таком платье даже перемена положения выглядела обдуманным поступком.

— Умные, — сказала Анфиса.

— Это начало или полный перечень?

— Вам мало?

— Смотря, что вы называете умом.

— Способность понимать сказанное.

— Большинство людей ею обладает.

— Не тогда, когда говорит женщина.

Хлудов пошевелился, но промолчал.

Анфиса продолжила:

— Мне нравится, когда мужчина умеет слушать ответ, а не только дождаться своей очереди говорить. Когда он не принимает