Дворянин с понедельника. Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

Хлудов посмотрел на дочь.

— Анфиса.

— Алексей Николаевич сам сказал, что приехал знакомиться, папенька. Я знакомлюсь.

— Совершенно справедливо, — сказал я. — К тому же за историю с неизвестным человеком я сам оставил слишком много свободного места.

— Вы часто так делаете?

— Оставляю место?

— Говорите достаточно, чтобы слушатель сам закончил историю.

Вопрос попал ближе к моей прежней профессии, чем она могла знать.

— Часто, — признался я. — Человек охотнее верит собственному завершению.

— Даже когда оно неверно?

— Особенно тогда. Неверные выводы обычно нравятся нам больше: мы выбираем их сами.

Анфиса задумалась над ответом. Парамон Ильич потянул за шнурок звонка. Вошла служанка с чайным подносом и поставила его на стол. Анфиса освободила место, однако мокасины передавать ей не стала. Они остались рядом с книгой у окна.

Чай наливала сама Анфиса. Сначала отцу, затем гостю, после себе. Чашки были тонкие, с небольшим синим узором по краю. Сахар лежал в серебряной сахарнице. Парамон Ильич положил себе два куска.

— Расскажите лучше о типографии, Алексей Николаевич, — сказал он. — Люди приступили?

— Приступили.

— Мастерская открыта?

— С четверга.

— Жалованье выдали?

— Сегодня.

Он кивнул. Эти три ответа удовлетворили его больше всей истории о прошлом и континентах. Движение, которое Хлудов потребовал увидеть до Покрова, получило первые признаки: открытая дверь, нанятые люди, выплаченные деньги, и я за столом в его доме.

Анфиса подала мне чашку.

— Папенька сказал, что вы решили продолжить дело Михаила Андреевича.

— Пока решил сохранить его в рабочем состоянии.

— Это различается?

— Сильно. Продолжать дело — значит знать, зачем оно тебе. Сохранять — значит пока не позволить ему исчезнуть.

— И зачем вам типография?

— Сегодня она даёт работу трём людям, удерживает дом от превращения в пустое имущество и представляет меня городу как человека с понятным занятием.

— А завтра?

— Завтра воскресенье. Мастерская будет закрыта.

Анфиса посмотрела на меня, затем улыбнулась.

— Вы любите оставлять себе свободное время?

— В данный момент время относится к немногим вещам, которые я ещё могу себе позволить.

Парамон Ильич размешивал чай, хотя сахар уже растворился.

— Со временем вы тоже в долгу, — сказал он.

— Поэтому расходую его осторожно.

Анфиса перевела взгляд с отца на меня. Она, разумеется, услышала в словах больше обычной хозяйственной беседы, но спрашивать о делах мужчин при первом чае не стала.

— Вы говорите, что начинаете новую жизнь, — произнесла она. — И одновременно держитесь за дело покойного дяди.

— Новая жизнь редко начинается на пустом месте. Обычно приходится разбирать то, что уже стоит.

— Дом, типографию, знакомых?

— И собственную репутацию. Последнее особенно неудобно: люди составляют её быстрее, чем владелец успевает ознакомиться.

— О вас уже говорят.

— Я заметил вчера у собора.

— Вам понравилось?

— Само внимание знакомо. Причины пока вызывают вопросы.

— Людям интересна Америка.

— Людям интересен молодой человек, о котором можно говорить «Америка». Сама страна им для этого почти не требуется.

Анфиса взяла чашку обеими руками. Её рукава заканчивались узкими белыми манжетами; при движении ткань платья образовала у локтя несколько ровных складок и сразу расправилась. В современном нарядном платье дизайнер, вероятно, предусмотрел бы свободу движения отдельной рекламной строкой. Здесь портниха решила вопрос без объявления.

— Значит, вы готовы рассказывать об Америке? — спросила она.

— О том, что знаю.

— Вы прожили там пять лет.

— Пять лет дают много впечатлений и слишком мало права говорить за целый континент.

— Это осторожнее вашей речи о мокасинах.

— Мокасины меньше. Их легче охватить мыслью.

Она снова посмотрела на подарок.

— Я приму их, Алексей Николаевич. И хранить стану сама. В комнате, где стоят книги и разные редкости. Для обуви это, вероятно, необычное место.

— После океана они привыкли к переменам.

— Друзьям тоже показывать?

— Только тем, кто заслуживает хорошей истории.

— Как я узнаю?

— По тому, насколько быстро они попросят рассказать про индейцев.

Анфиса подняла брови.

— А вы им расскажете?

— Сначала уточню, что именно они уже придумали. Возможно, моя помощь окажется лишней.

Хлудов наконец оставил ложечку на блюдце.

— Вы приехали познакомиться, — напомнил он. — Вот и знакомьтесь.

Анфиса посмотрела на отца.

— Мы этим и заняты.

— Я слышу всё про Америку и типографию.

— Алексей Николаевич знает обо мне ещё меньше.

Парамон Ильич повернулся ко мне.

— Спрашивайте.

Предложение прозвучало так, словно он выставил на стол книгу с открытыми счетами. Анфиса поставила чашку и спокойно ждала. Мой перечёркнутый список лежал дома под книгой расходов. Без него приходилось пользоваться тем способом, который я сам выбрал: смотреть на человека, слушать ответы и не превращать знакомство в опрос.

— Вы читали, когда я вошёл, — сказал я. — Что за книга?

Анфиса взглянула на томик возле мокасин.

— Описание старых русских книг из одного частного собрания.

— Вам интересны старые книги?

— Мне интересны книги, у которых можно установить происхождение. Кто владел, где хранились, что переписывали на полях, почему один экземпляр сохранился, а другой исчез.

— Значит, содержание для вас вторично?

— Содержание книги и история самой книги — разные предметы. Один не отменяет другого.

Голос её изменился едва заметно. Фразы стали свободнее, взгляд — живее. Парамону Ильичу тема была знакома; он взял ещё один кусок сахара и приготовился переждать разговор, ценность которого для хозяйства представлялась ему сомнительной.

— В Америке я видел каталоги, где книгу описывали так, будто продавали не текст, а её прошлое, — сказал я.

— И покупали?

— Чем убедительнее прошлое, тем охотнее.

— Даже если книга плохая?

— Плохая книга с хорошей историей продаётся лучше хорошей без истории.

— Это несправедливо.

— Рынок редко ставит справедливость первой строкой объявления.

Она посмотрела на меня с настоящим интересом.

— Вы всё сводите к продаже?

— Не всё. Иногда к доверию. Но доверие тоже приходится заслуживать объяснением.

— Поэтому вы принесли мокасины.

— Поэтому я рассказал их историю.

— Которую нельзя проверить.

— Зато можно сохранить.

Анфиса коснулась края полотна, в которое они были завёрнуты.

— Хорошо, Алексей Николаевич. Мокасины я сохраню. Возможность знакомства тоже. Дружбу оставим до того времени, когда у неё появится собственная история. А теперь расскажите, что именно в России после пяти лет отсутствия показалось