Дворянин с понедельника. Часть 1 - Андрей Анатольевич Федин

— Князю уже сообщили? — спросил я.

— Нет.

— Анфисе?

— Нет.

— Тогда отказ пока существует только у вас.

— Я людей знаю.

— Иллариона Петровича тоже?

— Достаточно.

— Чтобы ответить за него?

— Чтобы не строить пустых надежд.

Я повернулся к улице. У калитки никого не было; извозчика предстояло искать на перекрёстке. Хлудов не торопился возвращаться в дом. Разговор, ради которого он вызвался меня проводить, только начинался.

— Вы сами назвали князя, — напомнил я.

— Вы спросили лучшего. Я назвал.

— Не вероятного.

— О вероятном вы не спрашивали.

— А теперь спрашиваю.

Парамон Ильич посмотрел на меня, и тяжёлая усмешка ненадолго изменила его лицо.

— Вероятный сегодня сидел за моим столом.

Намёк был достаточно прямым, чтобы не нуждаться в толковании. Хлудов не верил, что древний княжеский род примет купеческую дочь, зато молодой дворянин без близкой семьи, с заложенным домом и едва открытой типографией казался ему человеком более доступным для разумного соглашения. Я обладал происхождением, Анфиса — состоянием, Парамон Ильич — бумагой, способной соединить всё без лишних расходов.

— Вы опять возвращаетесь к первоначальному замыслу, — сказал я.

— Я от него не отказывался.

— Мы договорились искать другой путь.

— Ищите.

— Но одновременно предлагаете мне не искать слишком далеко.

— Я ничего не предлагаю. Михаил Андреевич хотел вас познакомить, — продолжил он. — Не князя с ней. Вас.

— Михаил Андреевич оставил после себя слишком много желаний без объяснений.

— Это желание было разумное.

— Потому что теперь вы видели нас в одной комнате?

— Потому что она вас слушала.

— Анфиса Парамоновна любит умные разговоры.

— Вот и разговаривайте.

— До свадьбы?

— До решения.

— Чьего?

Хлудов посмотрел на меня тяжело.

— Обоих.

Он произнёс ответ без колебаний, и всё же я понял: Парамон Ильич уже выбрал форму хорошей жизни для дочери и теперь старался лишь сделать так, чтобы она сама вошла в подготовленную дверь. Принуждением он это не считал. Человек оставался свободен выбрать разумное решение из тех, которые отец признал допустимыми.

— А если Анфиса Парамоновна решит, что я ей не подхожу? — спросил я.

— Тогда не подойдёте.

— И долг останется?

— Долг к её мнению отношения не имеет.

— Кроме случая, когда мнение окажется благоприятным.

— Тогда он войдёт в приданое. Я слова не меняю.

— Именно это меня и беспокоит.

— Что я держу слово?

— Что за каждым разговором с вашей дочерью на столе незримо лежит заёмное письмо.

Хлудов нахмурился.

— Она о нём не знает.

Он на несколько секунд замолчал. Этот довод был для него неудобнее прочих. Анфиса могла свободно составлять мнение обо мне, не зная, что её согласие стоит тысячу восемьсот рублей, дом и типографию. Я такой свободы не имел. Любая симпатия немедленно соединялась с выгодой, и отделить одно от другого нельзя было одним честным намерением.

— Вы хотите сказать, что моя дочь вам понравилась, но жениться на ней не станете из-за долга? — спросил Хлудов.

— Я хочу сказать, что видел её первый раз.

— Приходите ещё. Остальное решите сами.

— А князь?

Хлудов махнул рукой, будто князь находился не в нескольких городских кварталах, а за тем самым океаном, через который прибыли мокасины.

— Илларион Петрович человек достойный. Но одно дело — достойный человек, другое — муж для купеческой дочери. Он в своём кругу живёт.

— Круг можно расширить.

— Не книгой и не разговором.

— С чего, по-вашему, начинаются знакомства?

— У князей — не так, как у нас.

— Вы говорили, что он обращается с вами как с деловым человеком.

— Со мной у него дело.

— Значит, дело способно провести человека через сословную границу.

— До кабинета. Не до венца.

Он не говорил с обидой. Граница между сословиями представлялась ему частью устройства общества, такой же реальной, как срок платежа или цена дома. Хлудов мог иметь деньги, вес и знакомства, мог разговаривать с князем по делам, но не рассчитывал, что этого хватит для брака дочери. Поэтому Илларион оставался лучшим в отвлечённом смысле, а я — подходящим в практическом.

— Вы назвали князя, потому что не соглашались на человека хуже, — сказал я.

— Верно.

— Но не верите, что лучший согласится.

— Верно.

— И решили, что я достаточно хорош и достаточно возможен.

Хлудов подумал.

— Пока не решил.

— Благодарю за осторожность.

— Вы молодой дворянин. Дело получили. Работать, кажется, намерены. С дочерью говорите не как с дурой. Для первого счёта достаточно.

— Я боялся, что оценка будет менее лестной.

— Лесть в семейном деле вредна.

Я спустился с верхней ступени. Парамон Ильич пошёл рядом до калитки. По улице прошёл мальчишка с корзиной, посмотрел на нас и ускорил шаг. Из соседнего двора донёсся собачий лай. Дом за нашей спиной оставался открытым и светлым; где-то внутри Анфиса, вероятно, снова рассматривала мокасины или вернулась к книге.

— Я хотел бы увидеть её ещё раз, — сказал я.

Хлудов остановился.

— Вот и хорошо.

— Не подводите итог раньше времени.

— Вы хотите прийти. Она не отказала. Какой ещё итог нужен сейчас?

— Никакой.

— Тогда отчего спорите?

— Чтобы вы не перепутали продолжение знакомства с согласием на ваш первый замысел.

— Я ничего не путаю.

— Вы уже мысленно положили долг в приданое.

— Он там и будет, если состоится брак.

— Любой?

— Ваш или князя.

— Значит, в Иллариона Петровича вы всё-таки немного верите.

Хлудов посмотрел на меня без улыбки.

— В бумагу верю. В людей — после дела.

Это была самая уверенная фраза, которую он произнёс за весь вечер. Я мог спорить с его способом устраивать дочь, но не с причиной. Парамон Ильич привык, что обещание без обеспечения меняется вместе с настроением, а бумага остаётся. Он хотел для Анфисы мужа, чьё положение, имущество и слово выдержат проверку. Ошибка начиналась там, где человеческую надёжность он пытался измерять теми же средствами, что закладную.

— Через несколько дней я попрошу разрешения на новый визит, — сказал я.

— Зачем через несколько?

— У меня типография.

— Заказов нет.

— Именно поэтому приходится заниматься ею каждый день.

— Завтра воскресенье.

—